Мы поднялись и покинули любезного туриста из дружественной страны, обменявшись большими обещаниями и целым рядом приветствий: «Да свидания», «Ауфвидерзеен» и «Довидения». Затем, прихватив Алека, который шествовал, как морской волк на побывке, мы, счастливые, направились к дому.
У ворот, громко зевнув, АБВ, спросил меня:
— Ну, сколько еще осталось из тех 24 часов, которые отпустил нам Джиби?
ГЛАВА XI
«Содержащая описание нескольких встреч, а также ряд деталей, среди которых особенно замечательны открытия, относящиеся к трем мужчинам и одной молодой даме»
Какой бессмысленный сценарий и — что еще хуже — скучный! Кто, черт возьми, заставляет этих людей снимать детективы? Специалист во мне был возмущен до глубины души. Кассета — ни с того ни с сего — оказывается в декольте пышной певицы, а предполагаемые преступники в это время спокойно предаются своим занятиям: Димок ест персики, Мирча починяет машину… Вдруг мое внимание привлекла нога соседки слева, прекрасной блондинки, которую я видел в Нептуне. Наши ботинки явно знакомились: фирма «Губан», 180 лей, — проскрежетала по паркету зала набойка широкого каблука; фирма «Ромарта», 380 — ответил со слегка смущенным скрипом каблук-гвоздик. Происхождение у них одинаковое — подумал я с восторгом — свиная кожа. А раса — разве она важна? Недаром же мы выступаем за расовое равенство. Значит, они созданы для взаимного понимания — заключил я оптимистически, для более полного сближения протягивая в темноте руку… Быстрые очереди выстрелов заставили меня вновь обратиться к экрану. Барбу, мрачно осклабившись, всаживал пули в пышные формы певицы. Я попытался восстановить прерванный на время контакт с «Ромартой» 380… Но вторая очередь выстрелов окончательно пробудила меня от сладких грез… Я быстро вскочил с постели…
Дверь с громким треском распахнулась, и в нее ворвалась Олимпия…
— Что, что случилось?
— Джелу, миленький, как хорошо, что ты цел! То есть, я хотела сказать… Господи, но что это такое? Ведь я серьезная женщина, что у тебя за вид?
— Раз ты врываешься без стука!
В то время как я одевался, Олимпия, целомудренно отвернувшись к стенке, сообщала мне последние новости:
— … Филипп разбудил нас в половине пятого. У него болел животик… Не знаю уж, что ему дал Аби, только у бедняжки начался понос… Что дают при поносе, не знаешь? А бедная Дидина…
— Давай помедленнее, а то у меня со вчерашнего вечера головокружение… Что с Дидиной?
— Она приехала с первым автобусом, в половине шестого. В полном отчаянии, бедняжка. Все время плачет и говорит только о похоронных дрогах да гробах.
— Сокровище мое, свари мне, пожалуйста, кофе. Горькое, большую чашку. У меня адская головная боль…
— Раз ты напился, как…
В самом деле, вчера мы немного переборщили с выпивкой. Когда мы в счастливом изнеможении улеглись, было часа два. А сейчас семь. Хорошее настроение прошло, зато остались спазмы в затылке и вкус толя в нёбе и в горле… Нужно было спешить, приближался час встречи с посланным Шербана. Я начал бриться — это ужас, как вибрируют эти электрические бритвенные приборы! — пытаясь в то же время привести в порядок свои мысли…
… Подмена кассеты означала для следствия большой шаг вперед… или, точнее, первый шаг. Кассета — Габриэлла — Петреску — пока что звенья цепи связываются… Петреску — Вылсан? Это более чем вероятно. Я возлагал большие надежды на расшифровку записанного на кассете разговора: он мог дать уверенность и позволить присоединить последнее звено. Кто из троих? События вчерашнего вечера то и дело приходили мне на память, время от времени перемежаясь обрывками разговоров с Барбу, Нае или Мирчей в предыдущие дни. У меня было такое ощущение, что я обнаружил преступника, но для этого не имелось ни одного вещественного доказательства.
— Джелу… вот кофе, какой ты любишь!
Олимпия протянула мне кружку, в которой было не меньше пол-литра кофе и уселась за стол, задумчиво обхватив ладонями свои кудряшки.
— Я дала ему мексаформ… рисовый отвар… мятный чай… Но все напрасно!
— Свари в воде лимон, вместе с кожей, добавь мяты и напои его этим отваром. Мама прибегала к такому в самых крайних случаях.
— Правда? Попробую… если у него пройдет животик, я позволю тебе поиграть с ним целый день.
— Какая ты добрая…
— Куда ты едешь?
— По делам. Где АБВ?
— Можешь себе представить… с четырех часов утра он переодел Филиппа уже восемь раз…
— Смотри, не забудь про лимон!
Во дворе царило оживление. День обещал быть очень жарким, ночной свежести как не бывало, и солнечные лучи уже накалили пыль. За столом под навесом Мона и Алек молча пили кофе; увидев меня, они лишь коротко кивнули. Я стратегически обошел их и быстро направился к деревенской пивной.
В темном помещении царил тяжелый запах спиртного и табака. На лавках поблескивали сырые восьмерки — знак того, что дядя Тасе провел большую уборку. Единственным клиентом был лейтенант Тоадер, в штатском; увидев меня, он закричал так, словно боялся, что у меня вдруг наступит затмение памяти:
— Дядя Джелу, я здесь!
Конспиративная встреча, все правильно, но все же — что за «дядя»?
— Лейтенант, это что за выражение? — спросил я его, усевшись за стол.
— Здравия желаю, — зашептал он. — Ведь вы сами сказали, что нам нужно сделать вид, будто мы хорошо друг друга знаем.
— Ладно, ладно… Я с отвращением взглянул на стакан, наполовину наполненный пивом… Черт возьми, как вы можете пить в такой час?
— Дя… Това… Джелу! Разрешите доложить: я думаю, что вам сейчас здорово поможет кружка пива. Им лучше всего опохмеляться. Знаю по собственному опыту.
— Не говорите… — Одно из двух: либо отравлюсь, либо оживу… — Дядя Тасе, дайте-ка мне пива… Ну, что вы привезли? — спросил я, осторожно цедя из кружки. — Приятная свежесть опустилась мне в желудок, потом поднялась в голову, и боль начала проходить… — Это потрясающе, лейтенант, в том, что касается пива, вы совершенно правы.
Круглое лицо моего собеседника осветила счастливая улыбка человека, начавшего свой день с доброго поступка.
— Товарищ старший лейтенант Шербан посылает вам этот пакет.
Я вынул несколько листов… Мои бухарестские собратья проработали всю ночь, стараясь извлечь максимум из обрывков речей, которые, как я надеялся, должны были внести какую-нибудь ясность в вопрос о смерти Петреску. Но они разобрали лишь несколько слов. Из того, что сказал Петреску, было зарегистрировано только: «Деньги мои!.. сидел в тюрьме… Вылсан… сообщу в милицию». Из слов второго голоса, принадлежавшего мужчине, прояснилось лишь: «Завтра вечером… брось ты милицию…» Не слишком много, но достаточно для того, чтобы установить голосовые отпечатки собеседника Петреску. Необходимо, сообщали мне из Бухареста, заставить всех подозреваемых произнести одно из слов, зафиксированных на кассете; мне предлагали использовать слово «вечер», уточняя, что в каждой записи это слово должно быть произнесено в контексте одной и той же фразы.
— Что я должен делать? — прервал Тоадер мои размышления.
— Скажете Шербану, что он должен записать показания всех мужчин нашего двора. Пусть выкручивается, как знает, но каждый должен будет произнести предложение: «Вечером 18 августа…»
— Будет сделано! Здравия желаю!
Я не спеша направился к дому… Цепь, кажется, замкнулась. Упоминание Вылсана было очень важным. Наконец-то, после стольких дней сумасшедших поисков, мы получили что-то определенное.
![Не надо преувеличивать! i_001.png](https://litlife.club/books/231298/read/images/i_001.png)
9 часов утра. Во дворе супругов Петреску появилась группа милиционеров. «Гости» Дидины — если употребить этот эвфемизм с патриархальным оттенком — смотрели на них подозрительно-беспокойно: у представителей порядка был мрачный и усталый вид людей, всю ночь просидевших над бумагами, у телефонов. Сам Шербан потерял всю свою живость и любезность: сурово сведенные брови, сжатые губы, — все казалось дурным предзнаменованием. Он ждал, стоя под навесом, возле стола, с которого еще не убрали чашки, пепельницы, масленки и банки джема. Все остальные сбились в плотную кучку, казалось, не смея сесть или разговориться. Даже Мона и вечный шутник Димок были похожи на школьников, пойманных строгим учителем за списыванием.