— За что, святый отче?
— Неправдою жил, князь, чужим копьем родной город брал, на чужой щит положил его.
— А разве я один? Ярослав тоже чужим копьем брал.
— И его я не оправдываю. Но он хоть сразу отпустил новгородцев. А ты позволил чужому войску чуть ли не год попирать нашу землю, законы, обычаи, унижать и оскорблять свой народ.
Нечего было возразить Святополку на эти справедливые упреки, ни одного серьезного довода не приходило ему в голову в оправдание. Виноват, виноват, виноват. А митрополит продолжал давить на самое больное:
— …И вот они, слава Богу, уходят. А кто их прогнал? Ты? Отнюдь. Народ. Мизинные люди выпроваживают своих слишком загостившихся гостей.
Чтобы как-то избежать новых справедливых попреков, Святополк, улучив минуту, спросил:
— Как Путша? Надежно ли спрятан?
— Надежно, сын мой. Да и не он один. Во всех церквах я велел затаивать мужей, спасающихся от полона. Надеюсь, Господь простит нам сей грех неумышленный.
С утра и до обеда тянулся из Киева польский обоз с нахватанным, награбленным добром и пленными. Под конец поляки озверели и малейший всплеск недовольства подавляли жестоко, зачастую вырубая без пощады малых и старых, женщин и детей.
— Что ж ты смотришь, князь?! — кричали иные, завидя Святополка. — Позови нас, поведи нас на злодеев.
Нет, «не звал» и «не вел» князь народ на уходивших завоевателей, считая, что это бесполезно и даже вредно для Киева. И не потому, что во главе уходивших был его родственник, а потому, что сейчас любое выступление будет подавлено жестоко, а город подвергнут еще большему разграблению, а может, и уничтожению. Он боялся дразнить раненого зверя, уползающего в свою берлогу. Но как было объяснить это простому киевлянину или киевлянке, у которых поляки увели сына, мужа, отца или брата? Как оправдать перед ними свое бездействие?
— Князь, — схватила его за стремя кормилица Улька. — Он же княжон увез.
— Предславу?
— И Предславу и Доброгневу.
«Ну, тестенек, ну, злыдень», — подумал Святополк и, огрев коня плетью, поскакал догонять уходивший обоз. Долго обгонял растянувшиеся на версты телеги, наконец догнал Болеслава.
— Отец, зачем ты увозишь Доброгневу?
— А на кого я буду менять Ядвигу? — отвечал вопросом польский князь. — Тебе, я вижу, не до нее, так хоть я займусь обменом.
— Ну, на Предславу хотя б, она взрослая, а Доброгнева — ребенок.
— Предслава, брат, мне для другого дела нужна, — усмехнулся Болеслав. — А Доброгнева как раз и сгодится для обмена.
Святополк проехал некоторое расстояние молча, необъяснимая тоска сдавила ему грудь, горло. Он сказал с горечью:
— Ты меня обездолил, оголил, князь, совсем обездолил.
— Брось. Должен же я оправдать свой поход? А? Должен.
— Но ты ж и так забрал червенские города.
— Ну, червенские города — это одно, а полон — это совсем другое. Твой отец Владимир Святославич, когда моего отца разгромил, всех жителей земли в полон увел. Оттого отец и заболел и, считай, умер с горя.
— Так ты хочешь, чтоб я теперь помер?
— Что ты, что ты, Святополк. Это я так, для примера. Разве я могу на своего зятя беду накликать.
— Ты уже ее накликал, Болеслав Мечиславич, спасибо. — Святополк остановил коня и, круто завернув, поскакал назад, к Киеву.
Болеслав посмотрел ему вслед, проворчал под нос: «Даже не попрощался, засранец. Ну, ничего, петух жареный еще клюнет тебя куда надо. Прибежишь как миленький».
Ловушка
Ярослав, приблизясь к Киеву, высадил свое войско в Вышгороде и тут обосновался. В один из первых дней он отслужил панихиду по брату Глебу, покоившемуся в местной церкви Святого Василия. Во время службы присутствующие даже видели, как глаза князя блеснули слезой.
— Жалеет брата-то, жалеет, — шептались меж собой.
— Золотое сердце у князя.
Через подсылов и сторонников в Киеве Ярослав уже знал, что Киев почти беззащитен и его можно брать голыми руками. Но медлил Ярослав Владимирович, медлил, удивляя медлительностью своей и воеводу Вышату, и Эймунда, и даже сидевшего в Киеве Блуда.
— Яблоко созрело, пора срывать, — говорил Вышата.
— Пождем, пока само упадет, — отвечал Ярослав, поглядывая на Эймунда, который, кажется, один догадывался о причине такой медлительности.
В беседах с Эймундом князь не раз многозначительно ронял:
— Надо кончать с усобицами, кончать. Земля мира алкает.
И Эймунд точно усвоил для себя: «кончать усобицы» значило «кончать тех, кто Киева алкает», то есть братьев. Ведь ничего же не сказал он тогда о Святославе в Овруче, а ведь догадался же, что убили его варяги, утопили в трясине. Догадался, хитрец. И доси помалкивает, как будто того Святослава Овручского вообще не существовало в природе.
Эймунд знал, что никогда не дождется прямого приказа Ярослава: «Убей брата». Никогда. Слишком христолюбив был князь, чтоб позволить себе осквернить уста столь греховными словами.
Наконец в один из дней принесли из Киева грамоту от Блуда:
«Напрасно медлишь, князь. Святополк сбивает дружину, а не далее как вчера отправил к печенегам течца с сотней воинов звать в Киев Бориса. Может, стоило тебе встретиться с братцем у Русской поляны да испить с ним чашу медовую. Податель сей грамоты укажет кратчайший путь до нее. Решайся, Ярослав Владимирович, киевляне уже устали от ваших похмелий».
В последних словах Блуда слышались нетерпение и упрек. Ярослав взглянул на подателя грамоты, невзрачного мужичонку в потрепанном кафтане и лыченцах. Спросил:
— Как там Блуд? Здоров?
— Какое там в его-то годы. Изболелся. Из-за старости и болезни в полон не угодил.
— Много угнали поляки?
— Много, князь, много. Почитай всех здоровых повымели.
— А ты сам-то как уцелел?
— В храме Святого Ильи в алтаре сховался. Да они на мизинных не очень зарились.
— А у Блуда кем ты?
— В обельных холопах, князь.
— Значит, к Русской поляне путь ведаешь?
— А как же. Еще в юности не раз там ночевать доводилось.
— Ну, ступай. После позову.
Ярослав призвал к себе Эймунда, предварительно выпроводив всех из шатра, даже телохранителей. Усадив за походный столик, угостил из корчаги хмельным медом. Подсунул к нему грамоту:
— Прочти.
— Я не ведаю письма вашего, князь.
Поморщившись, Ярослав негромко прочел грамоту вслух. Взглянул вопросительно на варяга:
— Ну, что скажешь?
— Не иначе опять с братом повидаться захотел, Ярослав Владимирович? — крутнул башкой догадливый Эймунд.
— Угадал, Эймунд Рингович. Только уж ныне не проворонь его, как тогда под Любечем.
— А ежели он не схочет встретиться?
— Уговори, — молвил Ярослав и, выдернув пробку из корчаги, стал наливать варягу и себе еще по чарке, поднял свою, подмигнул лукаво: —Ты ж умеешь.
«Умею, — подумал Эймунд, понимая, что Ярослав намекает на овручское умение, и злясь одновременно, что не говорит прямо. — Петляет, как заяц по первому снегу. А еще князь».
— Ну, что ж, на этот раз постараюсь, чтоб не сорвалось.
— Постарайся, Эймунд, постарайся. Приведешь Бориса, получишь полсотни гривен.
Варяг покривился, князь заметил это неудовольствие:
— Что? Мало?
— Так ведь риск-то какой, Ярослав Владимирович. Он ведь не один будет, с дружиной. Без драки не обойтись.
— А ты обойдись. — нахмурился Ярослав. — Затеешь драку, опять упустишь. Бери хитростью. И я тебе позволяю взять с собой не более пяти — семи человек самых надежных, не болтливых.
— Это ежели я раскину на семерых полста гривен, что же каждому достанется?
— Привезете Бориса — каждому по полста будет.
— А когда выезжать?
— Немедленно.
— Но нам провожатый нужен.
— Он вас уже ждет.
С собой Эймунд взял самых надежных варягов, с кем бывал не в одной переделке. Киев объезжали с западной стороны, и все лесом, так что и стен его не видели.
Дорогой, обдумывая дело, Эймунд пришел к выводу, что князь прав, велев обойтись без драки. В открытую потасовку ввязываться нельзя, можно все испортить, да еще и неизвестно, чей верх будет. Тут надо брать хитростью, чтоб никто не узнал, чьих это рук дело. Ведь не случайно Ярослав выгнал всех из шатра, прежде чем завести разговор о брате. С чего бы ему таиться? Нужна ему та встреча с братом, как зайцу сулица. Хитер Ярослав Владимирович, ох хитер. Ну что ж, и Эймунд не дурак. В конце концов, это его работа, да и такие гривны на дороге не валяются.