Но как же так! — восклицаете вы, — между монголом Саркатом или Сартахом, жившим где-то к югу от Саратова, и Батыем, жившим за Волгой, рыскали венгерцы и русские. Вы читаете далее, а там еще хуже:
«Мы добрались до Этилии, весьма большой реки. Она вчетверо больше, чем весьма глубокая Сена: начинается Этилия из Великой Болгарии, лежащей к северу, направляется к югу и впадает в некое озеро или в некое море, которое ныне называется море Сиркан (?), по имени некоего города, лежащего на берегу его в Персии. А Исидор называет его Каспийским морем. К югу от него находятся Каспийские горы и Персия, а к востоку горы Мулигек, т. е. Человекоубийц (аха sinorum), которые соприкасаются с Каспийскими горами. К северу от него находится та пустыня, в которой ныне живут (недавно перебитые в войнах) тартары. Прежде же там были некие Команы, называвшиеся Кангле (?). С этой стороны море принимает реку Этилию, которая летом увеличивается, как Египетский Нил. К западу же от Каспийского моря находятся Аланские (?) горы, Лесги (лесгины) и Железные Ворота».
Но никаких «Железных Ворот», т. е. заслуживающего такое название узкого прохода, ограниченного с обеих сторон крутыми горами на Западном берегу Каспийского моря нет. Есть такие (и даже знамениты) только на Дунае при его прорыве через Трансильванские Альпы.
Правда, нам говорят, что так называлась когда-то большая старинная каменная стена в Табассеране. но на каком основании? Ведь называется она и до сих пор только «Дербентскою Стеною», и никаких воспоминаний о том, чтобы в ней были железные ворота нет.
Прочитаем теперь и о Москалях в главе 16. «Взяв лошадей и быков, мы ехали от становища к становищу, пока 31 июля (а годов Рубрук нигде не указывает!) не добрались до местопребывания Сартаха. Страна за Танаидом (считаемым не за Дунай, а за Дон) очень красива и имеет реки и леса. К северу находятся огромные леса, в которых живут два рода людей, именно: Моксели (т. е. Москали), не имеющие никакого закона, чистые язычники. Городов у них нет, а живут они в маленьких хижинах в лесах. Их государь и большая часть людей были убиты в Германии (Germania). Тартары вели их вместе с собою до вступления в Германию, поэтому Моксели (москали) очень любят германцев, надеясь, что при их посредстве они еще освободятся от рабства Тартар. Если к ним прибудет купец, то тот, у кого он впервые пристанет, должен заботиться о нем все время, пока тот пожелает пробыть в их среде. Если кто спит с женой другого, муж не печалится об этом, если не увидит собственными глазами: они не ревнивы. В изобилии имеются у них свиньи, мед и воск, драгоценные меха и соколы. Сзади них живут другие народы, именуемые Мердас (мордва), которых латины называют Мердинис, и они —сарацины. За ними находится Этилия (Волга), Эта река превосходит своею величиною все, какие я видел. Она течет с севера, направляясь из Великой Болгарии к югу, и впадает в некое озеро, имеющее в окружности четыре месяца пути».
Но когда же москали воевали вместе с татарами против Германии и какой государь их при этом был убит? А сомневаться в том, что моксели — искаженное польское имя русских московитов — нельзя: их местоположение описано правильно, да и мордва поименована при них.
Этим интересным местом я и заканчиваю свои выписки, предоставляя читателю самому отметить остальные многочисленные анахронизмы Рубрука, если он не убедился даже и москалями, что эта книга специально тенденциозна.
Я укажу лишь еще раз на то, что первоначальная, не дошедшая до нас рукопись Рубрука, переделывалась при всех ее позднейших копировках, и это продолжалось даже и после первого напечатания одной из ее вариантных копий Гаклюй-том в 1598 году, т.е. уже накануне XVII века. И все переделки обнаруживают одну и ту же тенденцию: облегчить создание унии всех христианских государств под главенством папы против наседавших на них турок, особенно после битвы на Косовом поле в 1389 году, установив новое мнение, будто jugum tartaricum, т. е. татарское иго русских и славянских летописей, было не папское иго, пришедшее из Рима, а (как догадался уже придумать архиепископ Плано Карпини) — монгольское. Но так как вести его по-прежнему из Забайкалья в кочевых кибитках было слишком нелепо по причине обнаружившейся тогда дальности расстояния, то греческое название крестоносцев адскими людьми (тартарами) распространили и на калмыков, и на все магометанские народности в Крыму и по Нижней Волге, и приписали им деяния крестоносцев на Востоке, что было очень приемлемо для новых славянских поколений, которые уже не испытали лично «адского ига».
Такого рода замены одних представлений другими, более выгодными для себя —обычное явление человеческой психики. Вот хоть случай со мною два дня тому назад, когда я начал писать эту самую главу, находясь в бывшем имении моего отца — Борке, теперь «Доме Труда и отдыха Академии Наук СССР». Чтоб собраться с мыслями, я захотел в этот весенний день пройтись по уединенной дорожке, обросшей деревьями с обеих сторон, как аллея среди полей. Но ее, к моей большой досаде, за день до этого перепортил хулиган-моторист, нарочно спустивший при переезде по ней перевозимый им плуг, так что хорошенькая живописная дорожка превратилась в безобразные глыбы перевернутой низом вверх голой земли. Выходя из нее за парк в легком одеянии, я почувствовал холодный встречный ветер и, повернув, пошел в противоположную сторону за парком, где было тихо, но не так уединенно. Я встретил там работавшего крестьянина, который заговорил со мною и этим прервал нить моих размышлений о Рубруке.
Окончив разговор, я пошел далее, говоря про себя:
— Что за черти эти хулиганы-мотористы! Испортили мою дорожку и мне негде теперь спокойно сосредоточиться! И если б кто-нибудь из хороших знакомых, встретив меня, спросил, почему у меня недовольный вид, то я совершенно искренне сказал бы ему, что из-за моториста. Но вдруг я вспомнил, что я же ведь пошел за парк не потому, что обычная дорожка испорчена, а по причине подувшего мне там навстречу холодного ветра!
«Каким образом, — подумал я, — в моей голове произошла подмена действительной стихийной причины моего прихода сюда, причины, на которую нельзя досадовать, другою, человеческою причиною, которая гармонировала с моей досадой на то, что заговоривший тут со мною встречный крестьянин прервал нить моих размышлений?»
И я тотчас же понял, что процесс этот совершенно понятен с психофизиологической точки зрения.
Лишь незначительная часть наших мысленных импульсов сознается нами среди огромного количества всех происходящих в нашем мозгу. Вот, например, вы идете по улице или даже в поле, оживленно разговаривая со знакомыми. Все ваше внимание и сознание сосредоточено на них и на предмете вашего разговора. А кто же поддерживает ваше тело в его чрезвычайно неустойчивом положении, вроде палки, поставленной на одном из ее концов, и даже не только стоящей на нем, но и перескакивающей с каждым шагом на другое место, несмотря на неровности почвы и на порывы ветра, старающиеся вас уронить? Какой не ощущаемый вами путеводитель ведет вас так акробатически искусно по неровностям и извилинам, когда все ваше сознание сосредоточено на другом предмете? Конечно, этот путеводитель — подсознательная деятельность вашего же собственного мозга. Уже отсюда ясно, что наше сознательное мышление только малая часть подсознательного, т. е. не доходящего иначе как случайными отрывками до нашего сознания. Особенно ясно обнаруживается это, когда вы стараетесь вспомнить что-нибудь забытое, например, имя, или то, что вы собирались сделать, но забыли, благодаря тому, что вас отвлекли. Луч вашего ясного сознания блуждает, как прожектор, из мозжечка по всей области ваших подсознательных сведений в темноте ваших мозговых полушарий, и вдруг освещает то, что вам нужно.
Так и в области мышления всякий из нас имеет в извилинах своего большого мозга, еще другого, подсознательного руководителя, старающегося вести нас для нашего самосохранения по уже проторенным дорожкам мышлений, и сопроявляющегося всякому нашему свороту с них.