«В 1604 году он двинулся к Москве с католическими войсками. Русские войска неохотно сражались против него, и 20-го июня 1605 года, провозглашенный царем, он въехал в Москву. Он перестроил боярскую думу, удвоил жалование служилым людям, мечтал о политическом союзе Европейских держав против Турции (покровительствовавшей православию)... Забвение им старинных обычаев не нравилось придворным старожилам, а народ, видимо, любил его».
«Заговор бояр против него, с Шуйским во главе, был открыт при первых же днях царствования нового царя, но прощенный им Шуйский продолжал свою темную работу. В ночь на 17 мая 1606 года (т. е. через год царствования) народ, обманутый ложными криками, будто поляки бьют царя, толпами бросился ко дворцу (очевидно защищать царя)».
И его тут будто бы застрелили. Но правда ли это и куда же делся его труп? И не более ли правдоподобно сообщение, что он бежал, и в следующем же 1607 году вдруг появился в селе Тушине, почему и назван был своими врагами «Тушинским вором». «Село Тушино в 12 верстах от Москвы — говорится там же — скоро обратилось в укрепленный город. Царица Мария признала его своим мужем. Польские воеводы Сапега и Лисовский служили ему (со своими униатскими войсками). Неудачная осада (поляками) Троицкого монастыря задержала его успехи. Скопин-Шуйский спас Москву (от униатов)... Когда поход польского короля к Смоленску отвлек от Димитрия поляков, он бежал в Калугу и его признали (за спасшегося от византистов) царя южные и юго-восточные области России. А когда его убил из мести (за что же? не за униатство ли?) татарин Урусов, Калуга провозгласила царем сына его и Марины — Ивана».
Все это вы найдете без труда в Малом Энциклопедическом Словаре Брокгауза и Ефрона под словом «Лжедимитрий». И уже одно то обстоятельство, что царица Марина (дочь Сандомирского воеводы Юрия Мнишека) сопровождала своего мужа в 1605 году в Москву на русский престол, а после его низвержения уехала с семьею своего отца в Ярославль, где жила до 1608 года, когда уехала под Москву к «Тушинскому вору», как к своему прежнему мужу, а после его воображаемой смерти в 1610 году осталась при охранявшем ее все время старшине Донских казаков Заруцком, который, разгромив Коломну и часть Рязанской области, двинулся по Дону к югу, но настигнутый в 1613 году Московскими войсками у Воронежа, поворотил к Волге, чтоб поднять волжских казаков, что ему и удалось. Но позднее начались несогласия, московские войска Зарудного выбили его из Астрахани и в 1614 году привезли в Москву, где он и был казнен, да и Марина с сыном, отвезенная в Москву, погибла таинственным способом.
Скажите же сами, читатель, насколько правдоподобна вся эта история? Настолько же, отвечу я, насколько и сказание о Медузе с волосами в виде змей.
Вот чванный польский пан Мнишек принимает к себе в семью самозванца Гришку Отрепьева и позволяет своей дочери Марине выйти за него замуж. Да он скорее вырвал бы ей все волосы, чем допустил такой мезальянс. А он вдобавок сопровождает их в Москву, где видит, как вдова Иоанна Грозного, царица Марфа, встречает и публично обнимает Гришку, как сына. Уже одно это доказывает, что Гришка не был самозванцем. Он коронуется в Москве, но царствует, будто бы, только неделю, хотя успевает в это время сделать ряд демократических реформ и завести сношения с государствами Западной Европы. Бояре-византисты составляют против него заговор, но он пропадает и вдруг появляется в 12 верстах от Москвы в селе Тушине. Бояре называют его Тушинским вором и самозванцем, но жена его Марина признает своим мужем и все ее семейство тоже. На помощь ему приходит из тогдашней «Польской Украины» вождь Донских казаков (т. е. потомков Черноморских католических колонистов) Заруцкий, но разбитый московскими войсками увозится в Москву в 1614 году, где и погибает вместе с Мариной и ее сыном (которые таинственно исчезают).
Ну, разве же это «история», а не «роман», и притом очень плохой роман? Но и этот роман все же нашел отголоски в умах последующих фантазеров: «Если какой-то Гришка Отрепьев, вообразив себя царевичем Димитрием, мог завладеть московским престолом, так почему бы не мог и я?»
И вот начались небывалые в остальных государствах земного шара попытки самозванства в России, самой выдающейся из которых был Пугачевский бунт.
Вот как рассказывает об этом православная история: «Среди казаков-раскольников имя Петра III было в большом почете. По происхождению он был немец, сын цесаревны Анны Петровны и Фридриха Голштейн-Готторнского и родился в Киле в 1728 году, а потом был воспитан, как лютеранин и претендент на Шведский престол. Но тетка его, русская императрица Елизавета Петровна, вызвала его из-за границы, заставила принять православие и в 1742 году объявила наследником русского престола. Фридрих Великий в 1744 году прислал ему в жены принцессу Ангальт-Цербетскую Софию-Фредерику-Августу, принявшую в православии имя Екатерины Алексеевны (Екатерины II). Но перемена вероисповедания не сделала Петра III православным в душе и навязанный ему брак с Екатериной не был счастлив. 25 декабря 1761 года, когда умерла императрица Елизавета Петровна, его воцарение совершилось без препятствий, начались реформы, были прекращены все дела о раскольниках (т.е. униатах) и тем из них, которые бежали в Польшу и другие заграничные места, было позволено возвратиться с отведением им земель за Уралом для жительства (причина, по которой имя Петра III пользовалось такой популярностью среди раскольников). Опальные прежних царствований были им возвращены из ссылки... Но намерение отобрать в казну монастырские поместья вызывало неудовольствие в (православном) духовенстве, которое еще усиливалось явным предпочтением Петра III лютеранской (и униатской) религии. Не менее недовольной была и гвардия, к которой Петр III относился пренебрежительно... С Пруссией был заключен тесный союз (см. опять „Энциклопедический Словарь“ Граната и Ко), но тут произошел дворцовый переворот... 28 июня утром Алексей Орлов[301] прибыл в Петергоф, где находилась императрица и побудил ее немедленно ехать в С.Петербург, где она с восторгом была принята гвардейскими полками. Солдаты и офицеры присягнули ей. В Казанском соборе архиепископ Новгородский с высшим (православным) духовенством отслужил благодарственный молебен, торжественно провозгласив Екатерину „Самодержавнейшею императрицей“... Узнав об этом, Петр III, пораженный таким поступком, подписал присланный ему акт отречения от престола и был отправлен в сопровождении военного отряда под арест в замок Ропшу около Петергофа, где, как говорят, скончался через несколько дней 7 июля 1762 года, как, будто бы, „было сказано в письме сторожившего его Ал. Орлова к Екатерине II“».
Так говорится в официальной истории. Но правда ли, что Петр III там умер через несколько дней после своего ареста 5 июля 1762 года?
Я не буду решать здесь этого вопроса, а только напомню, что «14 октября 1773 года Пугачев под именем Петра III (или сам Петр III) осадил Оренбург с 15-тысячным войском и вся Башкирия поднялась... Его войско обнаружилось на Волге и взяло Казань, потом Пензу. Он поворотил к югу, взял Саратов и направился на Дон и Кубань. Но 24 августа посланный против него Михельсон наголову разбил его войско у Черного Яра. „Пугачев“ был выдан своими сторонниками и, привезенный в Москву в железной клетке, был четвертован 10 января 1775 года, через 13 лет после низложения императора Петра III.»
Был ли он действительно спасшимся Петром III или нет, но самое его имя «Пугачев (или Пугачь)» едва ли настоящее имя, а не прозвище, данное его врагами (вроде прозвища царя Димитрия «Тушинским вором») и, во всяком случае, его бунт был лишь последняя стадия того же старого спора между прежними униатами (староверами) и византистами-никонианцами.
А что касается до того, что наши обычные представления об этом «Пугачеве» не сходятся с представлениями о том, чтобы он действительно, был сыном Фридриха Гольштейн Готторнского, воспитанным как лютеранин, то не забудем, что представление о нем мы составили еще в детстве по романтической «Истории Пугачевского бунта» Пушкина, подобно тому, как и представление о казаках составили по «Тарасу Бульбе» Гоголя, и эти представления, как привычные, прочно засели в наши головы. Одна моя знакомая, прочитав это место в моей рукописи воскликнула: «но я сама видела его фигуру на одной картине, это был зверь, а не человек!» А я ответил ей на это слышанным мною юмористическим рассказом, как один разбогатевший мясной торговец явился к художнику, говоря:
301
Он, по интимным разговорам, которые я не раз слышал в детстве в помещичьей среде, был любовником Екатерины II.