Итак, Абель достиг цели. Он у пристани. Наконец его прошлое приняло более или менее четкие очертания. Разница та, что в воспоминании все было более плоским, вытянутым в длину, а небо еще шире.
По влажному песку едет воз с водорослями — его тащит белая лошадь. Гонимые прибоем, одна за другой, отражаясь в лужах, возвращаются собирательницы ракушек.
Абель снял синие джинсы. Он уже направился к морю, как вдруг увидел группу девочек тоже в синих костюмчиках. Малютка вела за руку тоненькую девчушку с заплетенными в косички золотистыми волосиками. Абель с деланно безучастным видом сел на песок. Девочки разделись под навесом и выскочили оттуда, как пробки. Малютка приветливо помахала Абелю. Дочка, уверенная, что это ее знакомый, бросилась к нему с криком: «Симон! Дядя Симон!», но в нескольких шагах от него остановилась и приставила палец к губам. Купальный костюм, состоявший из голубой, обшитой белым юбочки и лифчика, в котором, по правде говоря, особой необходимости не было, подчеркивал ее сходство с матерью. Абель улыбнулся ей. Она стояла как вкопанная. Затем оглянулась, но Беранжера была в это время занята разговором с молодой брюнеткой, — по всей вероятности, это была руководительница. Мальчишки кричали: «Девчонки! Девчонки!» Абель, все еще сидя по-турецки, позвал Кристину, похлопал себя по ляжкам, правой рукой ущипнул себя за нос, левой — одновременно — за ухо, и, снова хлопнув себя по ляжкам, проделал все это еще несколько раз, меняя руки и с каждым разом все быстрее и быстрее. У Кристины был такой же звонкий смех, как у матери, и такой же дерзкий взгляд. Веснушки на носу и щеках оттеняли густую синеву ее глаз.
— Поди поздоровайся со мной, Кристина.
Явно удивленная тем, что этот дядя знает ее имя, она подошла к нему поближе.
— Ты когда-нибудь смотрела на солнце сквозь сито?
Она призадумалась.
— Это очень красиво.
Она мечтательно склонила головку. Он порылся в карманах. У него оказалась только жевательная резинка. Он отдал ее девочке. Она ваяла резинку и сделала реверанс. Глаза у нее были большие, гораздо больше, чем у Малютки, почти фиолетовые, напоминавшие глаза Жака. Ключицы выпирали. Худоба этой рослой не по летам девочки внушала опасения, но ее щеки покрывал здоровый румянец, плечи, руки, бедра чуть заметно округлялись.
— Какой у тебя красивый лифчик!
Она совсем по-женски повела плечами.
— Да ты не бойся. Меня зовут…
Он запнулся.
— Меня зовут дядя Абель.
Подошла Беранжера.
Малышка с напускной несмелостью опустила голову.
— Я пойду с тетей поиграю.
— Ты уже познакомилась с дядей, Кристина?
Кристина тряхнула головой.
— Я ей сказал, что меня зовут дядя Абель.
По лицу Малютки прошла тень.
— Можно, мама?
— Пойди, поиграй с тетей.
Кристина побежала, пританцовывая, считая шажки. Любопытно, что собой представляет тот дядя, который стал ее отцом?
— Иди купаться, дядя Абель, — сказала Беранжера.
Абель не скрывал своего восхищения той смелостью, с какой она смотрела в лицо своему прошлому.
— Кристина у меня дикая, как чайка. А ты ее приручил. Да ты, я вижу, кудесник!
— Не кудесник, а клоун! Поди к Кристине, ты ей нужна. А я подожду.
Сейчас, в прозрачном воздухе раннего лета, он разглядел ее лучше, чем когда она стояла перед ним нагая в комнате с сердобольными римлянками. Он сейчас лучше понимал ее, чем во время ласк. Она была невысокого, но и не маленького роста. Метр шестьдесят, по всей вероятности… Абелю она казалась маленькой только потому, что сам он был здоровенный. Тело у нее было на диво стройное — ничего от Рубенса, ничего от нормандской склонности к полноте; в тонком ее стане, особенно в выгибе поясницы было что-то раздражающе женственное. Уверенная в своей неотразимости, она играла с Кристиной и руководительницей в мяч. Конечно, Малютка, как всякая женщина, любила загорать. Но так как в прошлом году она вынуждена была носить цельный купальный костюм, а в этом году носила бюстгальтер и трусы, то кожа у нее была двух цветов: белая под грудями, похожими на двух голубков, под смуглыми плечами, в поясничной впадине, в верхней части зада, напоминавшего амфору, а в других местах — золотистая. Через всю спину тянулся то розовый, то белый след шва. Абель вновь испытал то ощущение, какое появилось у него, когда он кончиком пальца дотронулся до затвердевшего, неправильно сросшегося разреза. По рубцу можно было восстановить историю Малютки: после того, как бедное ее тело разрезали пополам, ему понадобились годы борьбы за то, чтобы вновь обрести гибкость и силу. Когда же оно поздоровело и молодой женщине были возвращены права на море и солнце, она сначала прибегла к целомудренному «атлантическому» купальнику, сшитому из цельного куска, тем самым возродив стиль амазонки, который так нравился Валерии. Малютка избрала этот спортивный купальник не потому, чтобы она стыдилась своей наготы, а потому, что она стыдилась шрама. В этом году ее охватило страстное желание полной свободы. Она преодолела последнее препятствие: стыд. Конечно, она надеялась, что загар окончательно стушует след шрама. Ты борешься, малышка! Какой хороший пример ты подаешь, Беранжера! Ты — плоть от плоти нормандской земли, в которой остался лежать Жак.
У канадца возникла целая цепь сравнений. Летний лагерь — это поле боя. Шумные ребята — это побеги мертвых городов. Абель присутствовал при гигантской торакопластике земли, а Малютка была всего лишь легким ее испарением, это была Танагра, разбитая пополам и чудом склеенная. Это была подлинная Нормандия, налитая соком, плодоносная, непокоренная, не «добродетельная», Нормандия, благоухающая бродящим сидром. Беранжера была самым вожделенным ее плодом, вожделенным именно благодаря своим ранам.
Я ласкал не только тебя, Беранжера, — я ласкал всю твою землю.
Беранжера, Кристина и другие дети вернулись в лагерь. Малютке нужно было повидать доктора. Абеля клонило ко сну. Шумел прибой. По Абелю прошла тень — он догадался, что кто-то идет. Он приподнялся на локте и, увидел рыбака. На рыбаке были парусиновые туфли, вылинявшие синие штаны в пестрых заплатах, поношенная рубашка. Выдающаяся нижняя челюсть, маленькие глазки, покатый лоб над густыми бровями… Рыбак показал желтые зубы:
— А вы, верно, канайец!
Сосредоточенный, понурый, он нес полную плетушку креветок; сверху фиолетово блестели водоросли. Он сбросил с плеч свою неудобную ношу — полукруглую сеть; на ней вполне могло уместиться все его остроугольное тело.
— С хорошей погодой!.. Ребятишки из лагеря говорят: «Это канайец». Так, стало быть, вы из Канады?
Он переминался. Соображал он туго, мучительно туго.
— Серые креветки есть, а насчет розовых — шиш.
Он неопределенно показал рукой на невыразимо прекрасное море. Потом захватил целую пригоршню жирных серых креветок.
— А уж в сорок четвертом что креветок-то, что креветок-то было — гибель!
Вот такими, наверно, были тивериадские рыбаки. Все лицо в шишках, в складках, в бородавках. По наморщенному лбу медленно двигалась мысль.
— Да уж, чего-чего, а креветок!.. В сорок четвертом жратвы им хватало! Человечиной питались — англичанами, американцами, канадцами, французами, поляками… На все кревечьи вкусы!
Рыбак сплюнул.
— Это гитлеровские креветки! Нацистские креветки! — добавил он.
У Абеля от ужаса похолодел затылок — с такою точностью передавала простая речь рыбака то, что привелось испытать и Абелю. Страх юноши, что завтра его начнут обгладывать. Если разобраться, то ведь Абель, услыхав про мертвое тело в Жауэноном садке, был в глубине души потрясен как раз этим: его обглодали! Его уже обглодали морские животные. В сущности говоря, такая именно участь ожидала тогда рядового Леклерка.
Рыбак упорно барахтался в вязкой тине своих мыслей:
— Серые кишмя-кишели, а розовые были жирнющие, как лангусты! Откормились. Ловить их было опасно из-за мин. Употреблять их в пищу я не мог! А продавать продавал.