Гнусную роль истребителя книг взяло на себя руководство Полоцкой православной духовной консистории, куда ещё в 30-е годы XIX века их свозили со всей огромной территории Белорусской епархии. В то время в нее входили приходы Витебской и Могилёвской губерний; Борисовского, Бобруйского, Дисненского, Игуменского, Мозырского и Речицкого уездов Минской губернии, Житомирского и Овручского уездов Волынской губернии; Махновского, Радомысльского и Свирского уездов Киевской губернии; четырех уездов Херсонской губернии; Зельбургского уезда Курляндии. Из доставленных в Полоцк книг случайно могли уцелеть только те, которые чем-то привлекли внимание полоцких православных архиереев, принимавших самое непосредственное участие в актах сожжения.
Можно ли квалифицировать массовое уничтожение книг на беларуском языке иначе, нежели «геноцид в области культуры?!»
На литературу униатских учебных заведений обычно накладывался арест, с тем, чтобы тщательно просмотреть её и определить, куда что вывозить. После ликвидации унии прекратила свое существование и библиотека Полоцкой униатской семинарии. В ней насчитывалось более 10 тысяч томов различных книг, в том числе старопечатных. Самые ценные из них присвоила Киевская православная духовная академия.
С той целью, чтобы в Беларуси остаюсь как можно меньше чего-нибудь такого, что напоминало бы о прежнем существовании Греко-римской церкви, в 1845 году в Петербургский Синодальный архив был вывезен архив униатских митрополитов, в котором хранилось множество ценных документов. Самые старые из них датировались 1470 годом[59].
Сказанное выше позволяет понять, почему от обширного униатского духовного наследия, создававшегося в течение столь долгого времени, осталась так мало, и почему почти все сохранившиеся раритеты находятся в частных коллекциях. Например, в конце XIX — начале XX века предметы униатского культа можно было видеть у минчанина Генрика Татура. Некоторые из них, в том числе униатскую культовую посуду после смерти Татура в 1908 году купил Илларион Светицкий для беларуского отдела Национального музея в Львове (входившего в то время в состав Австро-Венгерской империи). Эту акцию одобрила партия Беларуская Социалистическая Громада во главе с Иваном Луцкевичем, являвшимся учеником Г. Татура. Луцкевич считал, что продажа этой коллекции в музей Австро-Венгрии сохранит её для потомков, так как музеям Российской империи произведения униатского искусства не были нужны.
Сознательное целенаправленное уничтожение духовных и материальных ценностей униатской церкви имело самые тяжелые последствия для культуры Беларуси в целом. Даже в 20-е годы XX века высказывалась мысль, «что причиной нынешней отсталости беларусов от украинцев и летувисов является упразднение Беларуской Униатской Церкви. Если бы не это, то беларусы не только не отстали бы от них, но возможно, даже опередили, как это было в прошлом». Ксёндз Адам Станкевич писал:
«Расторжением унии и запретом в костёлах и церквях беларуского языка правительство Николая I совершило преступление над беларуским народом, равного которому нет в истории Беларуси. Преступление это даже много больше того, которое совершили москали над беларусами в 1915 году перед наступлением немцев, когда свыше миллиона беларуского населения Гродненщины, Виленщины и Минщины были изгнаны в далекую московскую чужбину, где умирали массами от голода, стужи и эпидемий»[60].
В дореволюционной исторической литературе писать о теневых сторонах принудительного воссоединения униатов с православными не дозволялось. Но то, что «негатив» имел место, многие хорошо понимали. Даже в книге Г. Киприяновича, посвященной жизни Иосифа Семашко и упразднению унии, так было сказано об основном виновнике этого события: «…никакие отдельные темные штрихи не могут омрачить общего блеска и величия создаваемого нами портрета». Значит, темные штрихи были, просто о них не хотели говорить. Да и как им не быть, если уже одна только борьба Семашко с беларуским языком причинила столь огромный ущерб духовной культуре нашего края, этническому самосознанию его коренного населения.
Надо сказать, что в вопросах языка среди самих духовных лиц православная церковь была куда более требовательной, чем светские учреждения по отношению к своим чиновникам. Среди них можно было услышать, помимо русского, польский и беларуский язык, что всячески преследовалось не только в деятельности самих церквей, но и в бытовой жизни церковников.
Известно, что в октябре 1862 года Семашко поручил всем своим благочинным сообщить ему, в каких бывших униатских церквях священники организуют пение по-польски. Он был очень недоволен, узнав, что таких лиц действительно много, особенно в приходах Дрогичинской, Скидельской и Шарашовской благочиний.
Вот такими «доброхотами» пожаловали в нашу страну русские православные попы. Их абсолютно не интересовали кровные интересы беларусов. Главное для них было совсем другое — оторвать последних от униатской религии, которая в течение многих десятилетий постепенно превращалась в народную, национальную, всякими правдами и неправдами как можно скорее распространить здесь православие московского великодержавного образца.
Практика оказалась совершенно иной по сравнению с тем, что обещали греко-католикам митрополиты Новгородский и Санкт-Петербургский, Киевский и Галицкий, Московский и Коломенский, а также другие высшие духовные чины в своей Синодальной грамоте от 30 марта 1839 года к присоединенным униатским епископам и духовенству. А там было сказано, что «до разнообразия же некоторых местных обычаев, которые не касаются догматов и Таинств, мы постановили выказать Апостольскую ласку и к стародавнему единообразию возвращать их через свободное убеждение с добродушием и долготерпением».
В нашей исторической литературе основным проводником политики русификации беларуского края обычно признается царская администрация, а русская православная церковь оказывается при этом как бы несущественным довеском к ней. В качестве одного из главных русификаторов чаще всего упоминают Муравьева, тогда как митрополит И. Семашко находится где-то в последних рядах (так, в пятитомной «Истории БССР», изданной в 1993 году, его фамилия упоминается только в связи с созывом церковного собора 1839 года в Полоцке). И это несмотря на то, что ещё более ста лет тому назад А. Белецкий в статье «Иосиф, митрополит Литовский, как поборник русских интересов в Северо-Западном крае» назвал его «первым серьёзным обрусителем Западнорусского края, в самом высоком и приличном значении этого слова».
Церковный историк Г. Киприянович писал:
«Преосвященный Иосиф был инициатором и главным двигателем воссоединения (воссоединения униатов с РПЦ — Л. Л. ) которого твердо и неизменно поддерживала в его планах и действиях сильная рука императора Николая I. Все другие деятели были только более-менее старательными, более-менее сознательными исполнителями предписаний Иосифа — его соратниками».
Зато Иоанн, родной брат Иосифа Семашко, дал ему совсем иную характеристику:
«Проклятый: он и себя утопил и народ загубил».
Мало кто из представителей светского и духовного чиновничества мог представить себе, что когда в апреле 1905 года царь Николай II издаст указ «Об укреплении начал веротерпимости», то в Беларуси перейдут из РПЦ в католический костёл свыше 230 тысяч человек! Если бы такой указ появился на 50 лет раньше, когда ещё были живы многие прежние униаты, цифра 230 тысяч несомненно была бы перекрыта в несколько раз.
Не вызывает сомнения и то, что православные беларусы переходили в католицизм не из уважения к нему, а из чувства обиды на РПЦ, которая принудительным упразднением Брестской унии лишила их своей национальной религии. Оставаться верным ей можно было только украдкой и чаще всего в одиночку. Например, на рубеже XIX–XX вв. молился дома по униатскому обряду Иван Горецкий, отец двух выдающихся беларуских деятелей — писателя Максима Горецкого и ученого Гавриила Горецкого.
59
Все эти документы по сей день остаются в распоряжении руководства Московской патриархии. Возвращать их в архивы независимой Беларуси никто не собирается. Впрочем, то же самое касается и национальной реликвии беларусов — креста святой Ефросинии Полоцкой, бесследно исчезнувшего в секретных хранилищах России, а также множества ценнейших книг, картин, коллекций, в разное время украденных русскими и советскими генералами и чиновниками в беларуских городах и в имениях помещиков. — Прим. Ред.
60
Журнал «Кривич». 1923, 32. с. 33.