Для сомнений у меня имелось достаточно оснований.
Солоухин писал о преступлениях Голикова на Тамбовщине, но документов о Тамбовщине даже не держал в руках.
Солоухин с 1991 года писал, что Голиков занимался «геноцидом хакасского народа». Но при этом Владимир Алексеевич сам убедился — документов такого рода в абаканском архиве не существует.
Наконец Солоухин сослался на свидетеля. Но самая поверхностная проверка показала: свидетель мертв. Ни подтвердить, ни опровергнуть он ничего не может.
Так говорил ли Кильчичаков хоть что-нибудь? У меня крепло ощущение, что ссылка на Кильчичакова — это еще не вся ложь, а только ее верхушка. Где-то в подвалах моей памяти просыпалось почти стершееся воспоминание, будто нечто похожее я уже где-то читал.
Сейчас мы, чаще или реже, но заглядываем в Интернет, заказываем темы наших поисков и уже не удивляемся, когда на экране возникает ответ.
В начале 1990-х годов еще не было Интернета. А у меня еще не было компьютера. Я писал на красной югославской машинке, которую храню до сих пор. Но с детства я был неравнодушен к разным мозговым технологиям. Очень мне нравилась подсказка, в юности найденная в пособии по йоге: нашему мозгу можно давать задания. Лучше с вечера. К утру подсознание способно подготовить ответ.
Я поручил мозгу вспомнить, откуда я мог знать историю про выстрелы в затылок.
Первый ответ меня обескуражил. Подсознание ответило: «Короленко». Я всегда высоко ценил Владимира Галактионовича, но читал его, стыжусь, мало. А в последнее время, помню точно, не читал совсем. Вычитать у Короленко про расстрелы в затылок я не мог.
Я повторил свое задание мозгу. Он ответил: «Солоухин».
Я на свое подсознание даже обиделся. Оно возвращало меня к тому, в чем я просил помочь разобраться: к 16 заложникам, будто бы расстрелянным Голиковым, о чем написал Солоухин.
Для меня мое подсознание — живое существо, с которым, случается, я иногда вступаю в диалог. И я ему попенял, что оно стало как бы вяло и безответственно работать. Но тут же устыдился, подумав, что сам в этом виноват: перегрузил мозг повседневной, мелкой работой. Оставляю слишком мало времени на отдых.
Но странное дело. Имена Короленко и Солоухина стали мелькать в моей памяти все чаще. Казалось, подсознание настойчиво пыталось на что-то обратить мое внимание, чего я не замечал. И вдруг однажды утром, когда я уже проснулся, но еще не успел открыть глаза, все связалось в один узел.
У кого как, но для меня эти утренние мгновения перед тем, как я открою глаза, необычайно важны. Именно в эти минуты в мозгу всплывают целые, воедино сложившиеся страницы текста, новые фрагменты книги, над которой я работаю.
Здесь нужно молниеносно вскочить, пробежать в кабинет, ни на что не отвлекаясь, включить компьютер и все отстучать; или быстро записать ручкой на больших листах; или наговорить на один из трех диктофонов. Из утренних записей часто получаются главные, самые важные разделы и страницы моих книг.
Давайте и мы посмотрим на итоги одной такой трудовой ночи.
Еще раз вспомним, о чем шел рассказ:
• командир-чоновец Голиков (будто бы!) захватил ни в чем не повинных заложников-хакасов;
• держал их Голиков в бане;
• потом по приказу Голикова кто-то из его подручных выводил заложников из темницы. И Голиков лично убивал каждого выстрелом в затылок.
Так было рассказано в огоньковской статье (а затем повторено в «Соленом озере»),
Я подсознательно вспомнил, что держал в руках некую документальную книгу-исследование. Название — «Наваждение». Направленность — антисемитская. Имя-отчество автора (вероятно, но случайному совпадению) Владимир Алексеевич. Фамилия — Солоухин.
Речь здесь тоже шла о расстреле заложников. Но в этой книге страшный факт приводил не сам Владимир Алексеевич, а его тезка, Владимир Галактионович. Фамилия — Короленко.
— Выходит, писатель Короленко знал Голикова? — спросит изумленный читатель.
— Понятия не имел.
— Но Короленко знал, что чоновцы проделывали подобное в Хакасии?
— Короленко слыхом не слыхивал о Голикове. Вполне вероятно, что не знал и о существовании самой Хакасии. Он сообщал о том, как чекисты поступали в… Одессе.
Владимир Галактионович писал из Полтавы в Москву, наркому просвещения Анатолию Васильевичу Луначарскому. Короленко сообщал, что чекисты хватают мирных жителей, приводят их в какое-то помещение, заставляют наклонять голову над унитазом в уборной (чтобы не пачкать пол брызгами крови) и стреляют в затылок.
Затем, отличаясь аккуратностью, чекисты «спускают воду. Все чисто».
Надеясь, что Луначарский передаст его сведения если не Ленину, то хотя бы Дзержинскому, Короленко сообщал: такое творилось не только в Одессе.
«В Полтаве (здесь и дальше курсив мой. — Б. К.) чекисты ставили расстреливаемых над открытой могилой и расстреливали в затылок без всяких церемоний»[84].
Короленко писал о стрельбе в затылок как о профессиональном способе уничтожения людей; способе издевательском, где палачей, главным образом, заботило, чтобы в помещении оставался чистым пол, чтобы убийцам не нужно было своими руками сбрасывать трупы в могилы.
Человек, сраженный револьверной пулей, падал в могилу сам, автоматически. Это рассматривалось чекистами как усовершенствование безостановочного, утомительного труда.
Таким образом, Солоухин позаимствовал из письма Короленко подлинные исторические факты, которые имели место в Одессе и Полтаве.
Но в антисемитской книге «Наваждение» Солоухин приписал это преступление чекистам-евреям. А в антигайдаровском «Соленом озере» по аналогии сочиненный эпизод (помните: «доказательство по аналогии» из инструкции по одурачиванию?!) он же приписал православному чоновцу Голикову.
Одно только здесь не совпадало. Солоухин не смог сообщить, что Голиков расстреливал заложников в уборной, над ватерклозетом, поскольку в силу особенностей своего исторического развития хакасы в ту эпоху при нужде пользовались другими удобствами… На улице.
Это был первый случай, когда мне удалось проследить очень важную для моего расследования закономерность: любой эпизод, рассказанный В. А. Солоухиным об А. П. Голикове, если он поддавался документальной проверке, оказывался подтасовкой или ложью.
Солоухин все отчетливее понимал: книга не складывается. Причина банальная и… страшная: нет материала. Абаканский архив компромата на Голикова не дал. Сам романист ничего придумать не мог: не знал реалий Гражданской войны в Хакасии.
«Нужны свидетели, — решил он. — Живой человек все подробно расскажет».
Но трудность состояла в том, что с момента службы Голикова в Хакасии минуло уже более 70 лет. Участников и свидетелей событий осталось мало. А те, что оставались живы, на роль очевидцев не годились: разрушенное здоровье, ослабленная память, безразличие к давним событиям. Солоухин обозвал этих угасающих людей «девяностолетними маразматиками».
Солоухин не нашел обличительных документов. Рухнули и его надежды услышать голоса участников и свидетелей событий. Что же делать? Недавний переводчик хакасских народных сказок заявил, что будет собирать… фольклор. Дело Владимир Алексеевич поставил с размахом.
С помощью своих единомышленников Солоухин выбирал библиотеку или клуб. Для публики посолидней устраивал даже застолья. Где — промолчал. На эти сборища мог прийти каждый, кто хоть что-либо когда-нибудь слышал о преступлениях Голикова. Или о поступках, которые можно было приписать Голикову. Достоверность информации Солоухина не интересовала.
Собирательская работа велась цинично-неряшливо, с небрежением ко всем правилам документирования. На магнитофон свидетельские сказки никто не записывал. Скорее всего, делались какие-то пометки на бумаге. Кем — неизвестно. Солоухин всю свою подготовительную работу от людских глаз прятал. Но даже эти убогие записи производились неграмотно. Нет ни одной даты. Не указан даже год, когда произошло событие, приписываемое Голикову. В большинстве случаев не названа местность. Отсутствуют имена приглашенных на «фольклорные посиделки». Безымянные рассказчики, возраст и род занятий которых неизвестен, ссылались на безымянных свидетелей.
84
Солоухин Владимир. Наваждение / Владимир Солоухин. М.: Б-ка «Огонька». 1991. № 43. С. 33.