На самом деле сведения были далеко не общие. Солоухин держал в руках подробные донесения и даже обстоятельные письма Голикова ближнему своему (50–60 км) и дальнему (штаб ЧОН губернии, Красноярск) начальству. По этим документам грамотный человек смог бы проследить день за днем весь боевой путь Аркадия Петровича в Хакасии. В каждом документе не только стояло число, но и была названа местность. Не только содержались рукописные карты маршрутов и районов боевых действий, но и были указаны час и даже минуты, когда отчет был составлен.
Вместо нетерпеливо ожидаемых описаний казней и людоедских оргий, которые подтверждали бы диагноз «Голиков — кровавый маньяк», наш историк читал ясные по мысли, дерзкие с военной точки зрения документы, изложенные добротной прозой будущего детского писателя.
«Истинную роль Аркадия Голикова во время пребывания в Хакасии нельзя уяснить по архивам, — заявил Солоухин. — Там ведь не обозначено, где и кого он застрелил»[81].
Эту свою сентенцию недавний кремлевский стрелок Владимир Алексеевич Солоухин подкрепил еще более решительным выводом: «ЧОН никогда не оставляет следов».
Глубокие философские размышления практически означали вот что: замечательно придуманная концепция будущей книги «Соленое озеро» как произведения о «геноциде хакасского народа», будто бы осуществленного комбатом Голиковым, не получала ни малейшего документального подтверждения.
Между тем вокруг Солоухина уже начинало складываться некое антиголиковское движение. Владимир Алексеевич выступал перед общественностью. Он делился замыслом «исторического романа», но при этом жаловался: для такой замечательной, абсолютно достоверной концепции у него нет никаких фактов. Если быть точным, то нет ни одного.
Тут следует вспомнить, что задумал он свою книгу не в одиночку. За его спиной стояли некие доброхоты, загадочные жертвователи. В свое время был подключен местный административно-финансовый ресурс. И некие безымянные лица (Солоухин не любил чужих имен рядом со своим и потому их не указывал) бумаги, взлелеянные в мечтах Владимира Алексеевича, нашли.
Документы были точь-в-точь такие, какие Солоухину снились по ночам. Из этих бумаг следовало:
• за помощь атаману Соловьеву и другим мятежникам местных жителей-хакасов арестовывали;
• жилье разрушали, имущество отбирали, в первую очередь уводили скот;
• осужденных неизвестно кем хакасов выселяли с родных мест;
• других прямо тут же расстреливали — целыми семьями. Случалось, вместе с детьми.
Для Солоухина это был «праздник на нашей улице». Он получил то, за чем прилетел. Он мог считать себя победителем и заказывать прощальный банкет, на что ему уже намекали.
Но грандиозный триумф, можно сказать, блистательную победу Владимира Солоухина омрачил пустяк.
Нигде, ни разу, даже отдаленной тенью в этих страшных бумагах не мелькнула фамилия «Голиков». Имена других командиров упоминались. Был тут и командующий войсками ЧОН губернии Владимир Какоулин, которому Голиков слал донесения, назывались имена его заместителей. А сам Голиков, начальник Ачинско-Минусинского, самого активно-бандитского района, в пыточно-расстрельных бумагах не был упомянут ни разу.
Давайте по этому случаю запишем: в Абаканском государственном архиве никаких документов о преступной деятельности А. П. Голикова на территории Хакасии автор «Соленого озера» В. А. Солоухин не обнаружил.
Кто-то может ехидно заметить: «Так ведь Солоухин не умел работать!» Замечание будет дельным. Приведу по этому поводу еще один короткий эпизод из книги «Соленое озеро».
Когда Солоухин не обнаружил ни одного документа, обличающего А. П. Голикова, сотрудница архива, желая утешить неудачника, сообщила: «Вы не первый москвич листаете эти архивы…» Но и предшественники ничего не нашли[82].
Такое завершение поисков означало крах всей затеи. Как можно сочинить толстую документальную книгу о неважно чьих преступлениях — Аркадия Голикова или Ивана Дыркина, не представив ни одного убедительного доказательства его вины? Но Солоухин имел оплаченный социальный заказ. Сказать себе или еще кому: «Доказательств нет. Делать книгу не буду», — он просто не мог. Какие «санкции» ждут человека, если он не отработал большие деньги, мы знаем по новейшей литературе и ТВ хронике.
Что же предпринял Солоухин? Он приступил к сооружению «доказательной базы». «Разведкой боем», я уже рассказывал, стала его публикация в «Огоньке». Солоухин в ней поведал:
«Сидели в бане 16 заложников. Гайдар им поставил условие: если к утру не скажут, где скрываются бандиты, — расстреляет. А те просто не знали… И вот утром Аркадий Петрович выпускал их из бани и лично стрелял в затылок (курсив мой. — Б. К.)»[83].
Факт, естественно, был оглушительный. Он мгновенно разбил представление о Гайдаре как о человеке благородном и мужественном, которое сложилось у миллионов людей за многие десятилетия.
Но я этому факту не поверил. Начнем с того, что я дважды ездил в Хакасию, опросил немало местных жителей. Ничего похожего никто не рассказывал.
Гайдар не был человеком простым, но в поведении каждого из нас содержатся эталонные поступки.
Чтобы расстрелять почти два десятка заложников просто так, перед завтраком, нужно быть профессиональным палачом. Во всем мире, до последнего дня, это особый род деятельности. Палачи живут изолированно. Характер своей трудовой деятельности скрывают. Палачам официально выдают фальшивые документы, чтобы они могли выходить «в мир». Скажем, на базар или в школу к ребенку.
Ремесло подобного рода требует специальных навыков и других, нежели у нас с вами, нервов. Поэтому командиры во всех армиях мира казнями не занимаются.
Но в скандальной публикации Солоухина меня обрадовала одна деталь. Автор сослался на конкретного человека. Это обнадеживало.
Историю с расстрелом 16 заложников Солоухину будто бы поведал его друг, хакасский писатель Михаил Кильчичаков.
Михаила Еремеевича Кильчичакова я тоже знал. Мы с ним познакомились в 1989 году в абаканском отделении Союза писателей.
После большого успеха фильма «Конец императора тайги» с Андреем Ростоцким в главной роли я уже работал над книгой «Рывок в неведомое». Я приехал в Хакасию, чтобы еще раз пройти по местам, где Голиков сражался с атаманом Соловьевым, еще раз внимательно просмотреть архивы и поговорить с немногими свидетелями, которые оставались в живых.
Михаил Еремеевич произвел на меня впечатление спокойного, доброжелательного, интеллигентного человека. Мы с ним говорили о соловьевщине. Но мне о 16 выстрелах в затылок Кильчичаков ничего не сообщил. Мало того, в беседе с ним я не заметил неприязни к Голикову. Если Кильчичаков знал об этой истории давно — что ему помешало рассказать то же самое и мне? На дворе стоял 1989 год. За антисоветчину уже не арестовывали и тем более не расстреливали.
Понимая, что предстоит малоприятный разговор, я позвонил в Абакан. Мне ответил испуганный женский голос. Похоже, по этому номеру редко звонили.
— Будьте добры Михаила Еремеевича.
— А это кто говорит?
Я назвался.
— Его нет.
— Михаил Еремеевич в отъезде?
— Его совсем нет. Он умер.
— Когда?! — вырвалось у меня.
— Уже пошел третий год.
Я растерянно положил трубку. Это был относительно молодой человек. Когда мы с ним встречались, ничто не предвещало тяжкой болезни, тем более скорого ухода.
Но, остыв от полученного известия, я задумался и о другом: «А сообщал ли Кильчичаков что-нибудь о Голикове вообще?»