— Ничего не выйдет, — сказал он. — Здесь слишком хорошо, отсюда нет выхода. Нам нужна реальность, которую и покинуть не жаль. А эта слишком аппетитна. Ты только посмотри, какое тут злое раздолье, прямо съесть хочется эту пургу, китов и сияния. Давай уйдем в более приторное, теплое место.
— Да, тундра хороша, сучка. — согласился Александр Иванович, переставая чувствовать свои конечности. — Здесь есть тайна, поэтому здесь больше не нужно совершать никаких иных действий. Я люблю эту реальность, она полноценна, как и всякая другая.
— Конечно, истинное наслаждение — замерзнуть здесь, отдав свое тело вечности, словно мамонт, застигнутый дикими холодами в самый разгар жизни, но у нас другая задача, и мы покидаем тебя, любовь моя!
— Тоже прелесть! — сказал он, глядя на джунгли. — Давай теперь разводить костер здесь, демонстрируя то, что нам наплевать на окружающий нас мир, что главное — это мы, наша суть и наша идея.
— Кому мы будем показывать это? — спросил Александр Иванович.
— Богам, мой брат, — ответил Миша Оно загадочно. — Мы должны показать, насколько мы внутренне сильны; ничто не может изменить нас. Если мы хотим огня — будет огонь!
— Хорошо, — сказал Александр Иванович и пошел за хворостом.
— Да здравствует костер нашей дружбы! — сказал Миша Оно, прыгая через огонь.
— Здесь не хуже, чем там, — сказал Миша абсолютно серьезно. — Можно сказать, что эта часть мира равна той, а можно сказать, что это одно и то же. Можно сказать, что они одинаковы и различаются только частностями, которыми можно пренебречь. Но я люблю их с равной силой; я не отдам предпочтение той или другой. В каждой из них есть что-то свое; есть некая личная, ни на что не похожая прелесть; есть какое-то уникальное своеобразие, окрашивающее данную реальность в ее исключительный и неповторимый тон. Я люблю эти отличия, я вообще люблю непохожесть, и поэтому я счастлив сейчас находиться здесь с тобой.
— Я согласен, — сказал Александр Иванович. — Я хотел бы сказать то же самое, но ты уже сказал это.
— Это хорошо, — прошептал Миша и тоже начал есть банан.
— Кто вы? — спросил Миша на своем языке. Туземцы ответили четырьмя длинными словами и подошли ближе. Они были очень красивы; их кожа сияла словно деревянная поверхность рояля; их лица были раскрашены в белые и лиловые цвета, их зубы сверкали, как качественная бижутерия, а их глаза были истинно злы и бескомпромиссны и вызывали настоящее уважение к этому народу и его стране.
— Что это значит?! — плачуще спросил Александр Иванович.
— Молчите, готовимся к худшему, — ответил Оно.
— Объясни мне, Мишенька, что делать! — сказал Александр Иванович. — Я же воспитал тебя, водил гулять в сад, показывал корабли… Неужели это все? Помнишь ли ты свое детство, мою молодость, меня? Я учил тебя языкам, геометрии, основам мироздания… Неужели я сейчас умру — такой чистый, свежий, благополучный?..
— Заткнись, дерьмо, — сказал Миша, запоминая дорогу, по которой их вели. — Мне надоела твоя страсть к явленным вещам, и особенно к собственной нынешней структуре. Нельзя зацикливаться на экзистенции: в этом случае мир предстанет некоей двумерной системой, эдакой неограниченной осью абсцисс и — никакого верха и низа. Грубо говоря, ты будешь всю дорогу рефлектировать и, возможно, онанировать на собственное детство, отрочество или старость, и никогда не узнаешь, что существует еще и игрек, а то и зет к известным тебе плюсам и минусам. Вот сейчас ты, Шура, в минусе, но это прекрасно. Ты можешь подняться над этим, и тогда даже отрезание полового члена тебе не страшно. Желаю удачи.