Он рассказывает, что, выехав из Мемеля, кареты всю ночь ехали берегом бурного моря, так что завывание ветра и плеск волн, заливавших колеса, не давали сомкнуть глаз. Он пишет о злющих клопах и блохах в неопрятных дорожных гостиницах, о сверчках на немецком почтовом дворе, которых было такое множество, что от их трескотни не было слышно людских голосов… И, как бы подводя итог своему путешествию, Фонвизин заключает в письме из Кенигсберга: «баланс со стороны нашего отечества перетягивает сильно. Здесь со всем генерально хуже нашего: люди, лошади, земля, изобилие в нужных съестных припасах, словом: у нас все лучше, и мы больше люди, нежели немцы…»[50]
Дорожные беды и тяготы переносились бы молодыми людьми несравненно легче, если бы не было с ними гофмейстера Бокума, который с первых же дней пути отравлял им жизнь.
На содержание студентов были определены немалые по тем временам средства: сначала 800, а потом и 1000 рублей в год на каждого из них. Перед их отъездом императрица вручила гофмейстеру Бокуму составленную ею «инструкцию». В инструкции было двадцать два параграфа, излагавших правила, которые должен был соблюдать гофмейстер при обхождении со студентами, а также права и обязанности последних. По объему благих намерений все это напоминало роскошный план обучения пажей, составленный академиком Миллером. Студенты должны обучаться «латинскому, немецкому, французскому и, если возможно, славянскому языкам… моральной философии, истории и наипаче праву естественному и всенародному и несколько Римской империи праву. Прочим наукам обучаться оставить всякому на произволение…»
Студентам предписывалось ходить в православную церковь, порядочно и исправно посещать лекции, да и в домашней обстановке не препровождать время в праздности. «Платье носить всем дворянам суконное, темное или серое, одинаковое, без серебра и золота…»
Все было предусмотрено инструкцией, — все, кроме одного и, пожалуй, самого главного: кто будет претворять в жизнь эти благие и мудрые предписания, определявшие положение молодых людей, оторванных от родных и на долгие годы заброшенных на чужбину?
Гофмейстер Егор Иванович Бокум с первых же дней путешествия предстал перед молодыми людьми в своем подлинном виде, не оставив у них в отношении своей особы ни малейшей иллюзии. Это был человек на редкость невежественный, грубый, к тому же бесстыдно скаредный и своекорыстный. На свою должность он смотрел, как на средство легкой наживы. С Бокумом ехали жена и дети, — об их-то благополучии он и беспокоился больше всего. Со студентами же был нагл и дерзок, нимало не заботился об их нуждах и удобствах, держал их впроголодь, одевал на позорище в какие-то обноски. Студенты возненавидели его; он платил им тем же. Грубостью, бессмысленной жестокостью, тупым, злобным упрямством преследовал он молодых людей на каждом шагу.
Даже много лет спустя, уже в свои зрелые годы, Радищев не без горечи и негодования вспоминал о ненавистном немце.
В «Житии Федора Васильевича Ушакова», в этой замечательной повести о духовной жизни молодежи своего времени, Радищев уделяет немало внимания Бокуму.
«Война» с Бокумом началась «малозначащим происшествием», которое, однако, по словам Радищева, «великое имело действие на расположение наше к начальнику нашему».
«Мы все воспитаны были, — пишет Радищев, — по русскому обряду и в привычке хотя не сладко есть, но до насыщения. Обыкли мы обедать и ужинать. После великолепного обеда в день нашего выезда ужин был гораздо тощ и состоял в хлебе с маслом и старом мясе, ломтями резанном. Таковое кушанье, для немецких желудков весьма обыкновенное, востревожило русских, привыкших более ко штям и пирогам…»
Один из студентов, Федор Васильевич Ушаков, как самый старший, изъявил Бокуму общее неудовольствие плохой и неопрятно приготовленной пищей. Кончилось это тем, что Бокум люто возненавидел Ушакова и так досаждал ему в пути, что тот начал даже сожалеть о своем влечении к науке, заставившем его пуститься в путешествие.
В качестве «духовного пастыря» к студентам был приставлен священник, отец Павел, судя по всему — совершеннейшее ничтожество.
«Добродушие, — пишет о нем Радищев, — было первое в нем качество, другими же он не отличался, и более способствовал к возродившемуся в нас в то время непочтению к священным вещам, нежели удобен был дать наставления в священном законе…»
Он был очень смешлив, этот «Духовный воспитатель» юношества. Достаточно было ему во время службы увидеть, что один из студентов, князь Василий Трубецкой, скривил лицо, беря высокую ноту, как отец Павел начинал смеяться. По этой причине он большей частью отправлял богослужение, крепко зажмурив глаза.
В Риге во время домашнего богослужения произошел совсем нелепый и смешной случай. Икона, перед которой отец Павел служил, стояла посередине большого стола. На столе лежали шапки, муфты и перчатки студентов. Отец Павел, как всегда, служил зажмурившись, — из опасения увидеть что-нибудь смешное. Один из студентов, Михаил Ушаков, тихонько взял со стола перчатку и, согнув ее пальцы в виде кукиша, положил перед иконой. В это самое время отец Павел делал поясной поклон. Выпрямившись, он открыл глаза, увидел прямо перед собой кукиш и… громко захохотал. Студенты, конечно, дружно вторили ему. Отец Павел назвал их богоотступниками, а Михаила Ушакова обругал, по образному выражению Радищева, «неграмматикально». Тот, от природы вспыльчивый, схватил висевшую на стене шпагу и грозно спросил: «Забыл разве, батюшка, что я кирасирский офицер?..»
В праздник «благовещения» отец Павел, объясняя студентам, что значит по святому писанию ангел божий, привел такой пример: «Ангел есть слуга господень, которого он посылал для посылок; он то же, что у государя курьер, как то господин Гуляев». (Гуляев — фамилия курьера, приехавшего в это время из Петербурга с каким-то поручением.) Это толкование вызвало такое всеобщее веселье, что «Отец Павел засмеялся за нами вслед, зажмурил глаза, потом заплакал и сказал; «Аминь»…
![Радищев image8.jpg](https://litlife.club/books/226943/read/images/image8.jpg)
Университет в Лейпциге.
«Сии и подобные сему происшествия умалили в нас почтение к духовной над нами власти…»
Студентов сопровождал еще учитель русского языка, некто Подобедов, — судя по тому, что Радищев ничего не говорит о нем, фигура решительно ничем непримечательная.
Таковы были воспитатели русских студентов.
Лейпциг. Высокая круглая башня, острые черепичные кровли домов, тонкие шпили церквей…
Проехав бастионы Галльских ворот, кареты медленно двигались по шумным людным улицам. В ранних сумерках зимнего дня окна лавок и харчевен светились желтыми огнями. Кареты свернули в темный переулок и остановились у ворот старого двухэтажного дома.
Приехали!
Из дорожных сундуков были извлечены парадные кафтаны, и студенты, несмотря на поздний час, поспешили на улицу: дорога порядком всем наскучила. Часть студентов обосновалась в ближайшем кабачке. Радищев с двумя своими друзьями, Алексеем Кутузовым и Федором Ушаковым, пошли к Старому рынку, спрашивая у встречных дорогу. Здесь, поблизости от Старого рынка, в доминиканском монастыре, разместился богословский факультет, а рядом с ним факультет юридических наук — цель путешествия русских студентов.
На старинной гравюре прославленный лейпцигский университет выглядит довольно большим и мрачным зданием с маленькими, похожими на бойницы окнами, с многочисленными пристройками и пустынным, мощенным камнем двором.
Друзья долго стояли, молча глядя на стены и темные окна университета. Чужими, одинокими чувствовали они себя в большом городе.
Домой они вернулись в тот поздний час, когда толпы веселых, франтоватых студентов, возвращаясь из театра, громко распевали песни и провозглашали «ура» под окнами любимых профессоров.
Лейпциг называли в XVIII веке «Парижем в миниатюре».
50
Д. И. Фонвизин, Избранные сочинения и письма. Гослитиздат, 1946 г.