— Если бы он у нас так хулиганил, я бы на него подал в суд.
— То-то я смотрю: у Ветлова все поля в старых стогах соломы!
— Не пропадет. Культура земледелия начинается с навоза, а навоза без соломы не бывает.
— Я вижу, что вы просто не любите Яштакова. Что за причина?
— Видите ли, Станислав Павлович, к дуракам да выскочкам я вообще отношусь с подозрением. Во всяком случае, близко к делу их допускать нельзя.
— Ну, хорошо! — сказал Пуговкин и стукнул ладонью по столу, словно поставил точку. — Оставим Яштакова, я с ним разберусь. На комплексе в «Восходе» я не был, это так, но подобные комплексы я видел в других областях. Видел иностранные сенажные башни. Все это отличная техника. И я не понимаю, чем не понравился вам комплекс в «Восходе».
— Может быть, комплекс и, верно, хороший, — сказал вяло Сетнер Осипович и пожал плечами. — Но коровы дают только по четыре килограмма.
— Засуха влияет на удои.
— Вот я и говорю, — поддержал он. — Коров можно поставить хоть вот в этот кабинет, но от того, что они будут стоять на паркете, удои не повысятся. Также ни к чему коровам железобетонные бомбоубежища…
— Странные рассуждения, — недовольно прервал Пуговкин. Видимо, примитивный, простой ход мыслей Сетнера Осиповича не сочетался с какой-то новой и многообещающей концепцией Станислава Павловича. Иначе что же странного было в словах Ветлова?
— Прежде комплекса нужно крепко подумать о кормовой базе, — продолжал Сетнер Осипович. — А в «Восходе» том урожай берут по тринадцать центнеров. Где же быть кормам? Очень уж дорогое молочко получается на таких комплексах. Но виновата, конечно, не техника, а дураки-председатели. И вот вместо того чтобы хорошенько разобраться в этом «Восходе» да хорошенько взгреть и выставить для примера на всеобщее обозрение, этого председателя в газетах хвалят: инициативный, передовой!
— Трудности эти временные, — твердо сказал Пуговкин. — Что же, по-вашему, лучше жить по старинке?
— Я бы так ответил: лучше жить не по старинке, не по новинке, а по-человечески да с головой. Вот я расскажу вам! Еще до войны, да и после войны, — вы, пожалуй, и не помните, ребенком были, — так вот, тогда было почему-то много кинокартин о басмачах. Или мне так сейчас кажется, не знаю, только вот осталось у меня твердое впечатление, что все главари басмачей — одноглазые. И вот уже в жизни все одноглазые люди стали мне казаться басмачами, а ведь я ненавидел их всей душой. Вот какое дело. Вы понимаете меня? Я к тому, что много сейчас шума о комплексах, но подходящих к нашим условиям комплексов пока нет. Не кажусь ли я вам таким одноглазым басмачом? Но поймите и вы меня: я не против комплексов, я против пустой траты человеческого труда, против траты народных денег на гиблое дело. Если бы я не видел, что дело это гиблое, то я бы не смущался. Но я чувствую, что нашему колхозу подобный комплекс пока не подходит. Мы начали переделывать из старой свинофермы свой комплекс, затраты тут мизерные. И пока мы прекрасно этим обойдемся. А построй я комплекс на восемьсот голов, куда я дену пять старых коровников? Они у нас кирпичные, с полной механизацией, послужат колхозу еще годов тридцать. — Но видя, что Пуговкин все так же недовольно хмурится, Сетнер Осипович уже в отчаянии ухватился за последний довод, который сам про себя считал слишком слабым, демагогическим, но знал, что порой он действует безотказно. Он сказал с отчаянием в голосе: — Если я начну вот так зря швырять колхозные деньги, меня колхозники ни одного дня не будут держать в председателях! — И встал со стула, заходил по кабинету туда-сюда.
Однако и на это не поддался Станислав Павлович. Он ответил на эти речи Сетнера Осиповича так:
— Новое всегда пробивается в жизнь с трудом. Но я вас понимаю. С одной стороны — вы вроде бы за прогресс, когда думаете о выгодах колхоза. Но с другой стороны — вы консерватор, потому что должны показать всем пример, а вы, извините, отсиживаетесь в кустах. — И секретарь опять стукнул своей твердой ладонью по столу.
Но о чем же спорят эти два человека, два руководителя? Чего добиваются друг от друга? Странное дело получается, если подумать. Один хлопочет о пользе дела, о лучшей человеческой жизни на этой земле, а другой тоже хлопочет о том же самом, но в несколько отвлеченном выражении. Один отстаивает свои же обязанности перед этой землей, а другой словно бы беспокоится, что какие-то важные дела могут не состояться на этой земле. Да, очень странное дело. «Новое всегда пробивается в жизнь с трудом». Но самым обидным Сетнеру Осиповичу показалось то, что его назвали консерватором! Он принял это за самое тяжкое оскорбление, какое ему могли нанести. Кроме того, ведь это оскорбление может повториться где-нибудь и на большом многолюдном совещании, вот и пойдет гулять по району: «Ветлов — консерватор!» Нет, консерватором-то Ветлов никогда не был. Вот уже пять лет, как он выполняет и перевыполняет планы. Что еще надо? Да, ликвидировали убыточную овцеферму под шумок о специализации и концентрации, но зато сдали столько сверхпланового мяса, что получили поздравительные телеграммы из обкома, от Президиума Верховного Совета и от Совета Министров Чувашии. Какой же Ветлов консерватор!
— Специализацию надо понимать шире, — строго внушает Пуговкин. — У хозяйства должна преобладать одна или две отрасли.
— Знаете, в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, если помните, мы с такой специализацией остались без хлеба.
Но этого Пуговкин не помнит. Шестьдесят третий год — это как будто другая эпоха, и его, Пуговкина, не касается то, что было в шестьдесят третьем. У современного хозяйства должна быть одна или две отрасли. Вот это и есть специализация и концентрация. А Ветлов ратует за многоотраслевое хозяйство. Вот это и есть консерватизм.
— Позвольте! — не может стерпеть Сетнер Осипович. — Каждый колхоз или совхоз должен быть таким, каким позволяют ему быть условия. Если в нашем колхозе достаточно людей и позволяют земельные угодья, то почему бы мне не держать птицеферму, которую мы обеспечиваем своими кормами и от которой получаем тридцать тысяч чистого дохода? Мы сеем пятьдесят гектаров махорки, и это дает нашему колхозу сто тысяч дохода. Мы на парах выращиваем бобовые на семена — это еще двести тысяч. Все это не мешает нашей главной отрасли — семеноводству и животноводству. — Сетнер Осипович понимает, что от сегодняшнего разговора с секретарем, от того, как ему удастся поставить себя и свои идеи в глазах секретаря, от этого зависит очень много в будущем, и поэтому старается вовсю. Да и Пуговкин вроде бы уже начинает сдаваться, сидит, слушает, не перебивает. Ничего, спеси кандидатской еще много, но жизнь собьет эту пыль, года два на это уйдет, за эти года два он, конечно, может наломать дров, ну а потом, глядишь, и нормальный будет секретарь. А сейчас Ветлову надо наступать, убеждать, приводить в свою веру.
— Понимаете, Станислав Павлович, с сельскими делами не стоит слишком торопиться. Мы за эту торопливость не раз и не два уже расплачивались. Специализация — это, конечно, хорошо, но для того, чтобы из нее дело получилось, а не мыльный пузырь, нужно учесть и местные условия. Под шумок о специализации наш брат председатель может хорошо замазать свои грехи, но ведь они все равно всплывут и ту же самую специализацию и концентрацию опорочат. Тут нужен сильный контроль. А у вас есть характер, вы не дадите разводить в районе анархию, а это в наших делах — главное. — Он заметил, как Пуговкин дернул плечом и двинул бровями, но не перебил, и Ветлов, ликуя в душе, продолжал гнуть свою линию — Комплексы ведь чем еще хороши? А тем, что дают молодежи возможность работать на современном предприятии. Ну, а если открыть в такой деревне, как наши Шигали, целый заводской цех, то этот вопрос мы решим еще лучше и надежнее. Разумеется, это может позволить пока не всякий колхоз, но такой, как наш, это осилит. Да в таком подсобном предприятии есть и очень острая нужда.
Впервые за все время разговора по лицу Пуговкина скользнула улыбка. Он сказал: