А потом в их жизнь пришла Хадасса, которую они впервые увидели в связке с другими иудеями, выжившими в этой иерусалимской бойне.
— Мама купила ее и отдала тебе. С самого начала она чем-то отличалась от остальных. Ей столько довелось пережить, а в ней был какой-то покой, мир. Я часто видел ее ночью в саду, при лунном свете, молящейся Богу. За тебя. За меня. За всех нас, — Марк вздохнул, сжимая в своих руках руку сестры. — И далеко не ты одна насмехалась над ней…
* * *
Хадасса, хромая, шла по верхнему коридору из покоев Фебы. Приближаясь к двери Юлии, она услышала, как Марк что-то невнятно говорит. Она тихо вошла в покои, и ее сердце подпрыгнуло, когда она увидела Юлию с открытыми глазами. Она прислушалась к тому, как Марк рассказывает сестре о развалинах Иерусалима, о старике, который стоял и плакал рядом с руинами стены храма.
Когда Азарь вошла в покои, Марк повернулся к ней. Затем он стал дальше рассказывать сестре о том, как на пути в Иерихон на него напали грабители. О том, как Ездра Барьяхин и его дочь, Тафата, спасли ему жизнь.
— Я рассказал ему все то, что Хадасса говорила мне о Господе, и видел, как в нем происходили перемены, Юлия.
Хадасса услышала, с каким чувством Марк описывает свое путешествие в местечко Наин. Ее рука, сжимавшая палку, побелела.
— Я нашел тот дом, где жила Хадасса, был в нем. Я бродил по тем холмам. Потом купил вина и напился до беспамятства. Люди там, наверное, подумали, что я сошел с ума. Они оставили меня одного. Никто не осмеливался общаться с римлянином. Кроме одной пожилой женщины, которая постоянно меня донимала. — Марк усмехнулся, вспомнив о ней. — Ее звали Дебора.
Хадасса тяжело опустилась на другой край постели Юлии. Не отрывая глаз от Марка, Юлия протянула свою руку к руке Хадассы. Хадасса смотрела на Марка сквозь свое покрывало… и сквозь слезы.
А Марк говорил дальше о том, как Дебора вывела его на вершину холма и отправила к Галилейскому морю, где он потом встретился с Параклетом, а затем отправился в Капернаум и встретился там с Корнелием.
— Я никогда не испытывал такого чувства, какое испытал тогда, Юлия, — сказал Марк. — Это была свобода. Необъяснимая радость. Ощущение было такое, будто я всю свою жизнь был мертв и вдруг ожил. — Марк нежно положил руку ей на лоб. — Ты тоже можешь испытать такое чувство.
— Ты не делал того, что сделала я, — печально сказала Юлия. — Ты никогда не совершал тех грехов, какие совершила я.
Хадасса легко сжала ее руку.
— Мы все грешим, Юлия, и все грехи одинаково ужасны. Бог на все грехи смотрит одинаково. Вот почему Он послал Иисуса на землю, чтобы очистить нас. Он сделал это ради всех нас.
Юлия заморгала, чтобы смахнуть слезы, и посмотрела в потолок.
— Вам этого не понять. Вы хорошие люди. А меня простить нельзя.
— Юлия, — сказала Хадасса. О Боже, сделай так, чтобы она слышала истину всем своим сердцем! — Ты помнишь историю о самарянке у колодца? Ты помнишь историю о Марии Магдалине? Самарянка первая узнала, что Иисус есть Мессия, а Мария первая узнала, что Иисус воскрес из мертвых.
— Азарь не понимает, — сказала Юлия, обращаясь к брату. — Она не знает. О Марк, я знаю, ты никогда не хотел, чтобы я снова говорила о ней, но я ничего не могу с собой поделать. Я все время думаю об этом. Не могу…
— Тогда скажи то, что должна.
Юлия снова посмотрела в потолок, чувствуя себя самой несчастной и покинутой на свете.
— Она была моим лучшим другом, — прошептала она, и ее губы тряслись, когда она исповедовалась в грехе, который лежал на ее сердце самым тяжелым грузом. — Она любила меня, а я отправила ее умирать на арену, потому что завидовала ей. Когда я убила Хадассу, я, наверное, убила саму любовь.
Азарь отпрянула назад, как будто поразившись услышанному. Марк взглянул на нее, чувствуя ее смятение.
Юлия снова сморгнула слезы и повернулась к Марку.
— Марк, ты любил ее. Я слышала, как ты просил ее выйти за тебя замуж. На зрелищах я сказала тебе, что отправила ее на смерть, потому что она ответила тебе отказом, но дело было не только в этом. Я убила Хадассу, потому что она обладала всем тем, чего не было во мне. Она была верна. Она была добра. Она была чиста. Как бы я к ней ни относилась, как бы к ней ни относились Калаба или Прим, она не менялась.
Юлия снова прикоснулась к руке Марка и слегка сжала ее.
— Ей нелегко было отказать тебе, Марк. Я знаю, что ты не подумал об этом. Ты тогда был настолько зол, что даже не заметил меня, когда уходил. Но я все видела. Я видела, как она потом стояла на коленях и плакала. Мне не хотелось тебе об этом говорить.
Марк опустил голову.
Юлия тоже заплакала, предавшись воспоминаниям.
— Да простит меня ее Бог. Я сидела и бесновалась, когда она умирала, а когда все было кончено и она была мертва, а ты ушел, я кричала и кричала. В ушах стоял рев львов, а перед глазами была она, мертвая, лежащая на песке. Я знала, что натворила. Я знала. О Боже, я знала. А Калаба и Прим после этого только насмехались надо мной.
Она тряслась от плача.
— Меня невозможно простить! Как можно просить прощения за то, что кого-то убил? Хадасса мертва. О, она мертва, и все из-за меня. Из-за меня.
Чувствуя, что у него разрывается сердце, Марк посмотрел на Азарь.
— Дай ей мандрагоры, — сказал он, не зная никакого другого средства утешить свою сестру или не страдать от ее боли самому.
Хадасса, дрожа от волнения, попросила:
— Оставь меня с ней наедине, мой господин.
— Умоляю тебя, дай ей что-нибудь!
— Пожалуйста, — сказала она, и в ее тихом голосе слышались просьба и повеление. — Сделай так, как я тебя прошу.
— Не уходи, — заплакала Юлия, когда Марк отпустил ее руку и встал. — Я боюсь.
— Выйди!
Марк вышел, не столько подчиняясь тому, что сказала ему Азарь, сколько по причине того, что не в силах был больше выносить весь этот эмоциональный груз. Он вышел и ухватился за перила, пытаясь совладать со своими эмоциями. Насколько он сам виноват во всем происходящем?
Дорогой Боже, сколько смертей придет в этот дом из-за его слепоты?
* * *
Хадасса сидела на краешке постели.
— Ты только не бойся, моя госпожа, тебе надо успокоиться, — сказала она, поглаживая лоб Юлии. — Я позову Марка через минуту, но сначала мне нужно поговорить с тобой наедине.
Ее сердце забилось чаще, когда она отпустила руку Юлии.
— Я прощаю тебя, Юлия, — сказала Хадасса, увидев, как Юлия слегка нахмурилась. — Я прощаю тебя, — повторила она, снимая с себя покрывало.
Поначалу Юлия смотрела на нее, не узнавая, видя перед собой только лицо, изуродованное ужасными шрамами. Но потом она посмотрела в глаза Азари, и ее собственные глаза округлились, пока они, казалось, не затмили половину ее бледного лица. Затаив дыхание, она вся вытянулась.
Хадасса сама жила в страхе, и ей хорошо была известна сила этого чувства над другими людьми.
— Не бойся меня, Юлия. Я не призрак, — сказала она. — Я жива, и я люблю тебя.
Юлия лихорадочно задышала.
— Но ты мертва. Я же видела льва. Я видела твою кровь.
— Да, я была сильно изранена. Но Бог заговорил с Александром, и он выбрал меня у ворот смерти, чтобы я жила дальше. — Хадасса положила свою руку на руку Юлии. — Я люблю тебя.
— О… — произнесла Юлия, дрожащими руками потянулась к Хадассе и прикоснулась к ее лицу. — Прости меня. О Хадасса, прости меня. Прости. Прости.
— Юлия, тебе больше не нужно просить у меня прощения. — Голос Хадассы был ясным, хотя и дрожал от нахлынувших чувств. — Я простила тебя еще до того, как вышла на арену. Я благословила твое имя, потому что именно через тебя и через мой выход на арену Бог освободил меня от моего страха. — Она рассказала Юлии о том, как ей было страшно в Иерусалиме, как она боялась того, что ее могло ждать, узнай хоть кто-нибудь, что она христианка. Она рассказала о том, как она боялась поделиться Благой Вестью с Юлией и с ее семьей, потому что ей было страшно сообщить кому-либо о своей вере в Иисуса.