Искренне твой, V».
9:05
Лифт вечно зассан. На тринадцатом зашла соседка – девочка лет шестнадцати. Или старше. Или наоборот. Она мне не нравится, нет. Но я мысленно раздеваю её. Не возбуждает. Тогда я делаю шаг к ней и смотрю пристально.
Она сжимается, рефлекторно отступает назад, и я вижу замешательство на её простоватом широкоскулом лице. Глаза голубые. На секунду она начинает сомневаться в собственной безопасности, что-то мелькает в её взгляде, неуверенное, испуганное.
Лифт выпускает нас на улицу, она топает впереди, я какое-то время иду практически за её спиной, но нет, нет, так ничего не получится, нужно с посторонними, не с соседкой.
Эта игра увлекает меня, я нахожу по пути к автостоянке ещё одну девушку и нагоняю её, иду в метре позади. Она оглядывается, ускоряет шаг. Нет, это лучше делать вечером.
Меня возбуждает их тревога, я ловлю или выдумываю лёгкую волну их страха, и этого достаточно для того, чтобы фантазия раскрутилась.
Но просто тихо идти позади – срабатывает не всегда. Главное – расстояние преследования. Нужно находиться в интимной зоне опасности жертвы, она никуда не денется, будет бояться и ждать атаки, а тебе ж это не нужно, ты просто получаешь удовольствие. Не маньяк же какой.
Правильное преследование, это секс-наука, как эксгибиционизм. Ты не топаешь по-тихому за девчонкой, к примеру, а идёшь навстречу, проходишь рядом, потом разворачиваешься и двигаешься следом. Стопроцентный эффект!
Я не собираюсь нападать, но мне нравится смаковать эти фантазии: как бы нападать, когда жертва уже не может сопротивляться, она должна уже мысленно отдаться, в голове у неё уже не «как не дать», а как «дать и выжить».
Возможно, это и есть её потенциальная точка кипения, задушенная пионерской организацией.
Вот тогда можно и стринги порвать на ней в подъезде тёмном, в безлюдном парке, в гараже, на подземной стоянке, на крыше многоэтажки. Порвать, или просто аккуратно снять, так даже лучше, погладить, нежно поцеловать в шею, пошептать на ушко нежности всякие.
У неё же просто либидо разорвёт – какой великолепный конфликт: ты – хищник, хорошо одет, красив, приятный дорогой парфюм, и она, жертва, то ли борется за жизнь, то ли получает первый сумасшедший оргазм, она потом не сможет лечь с мужем, она потом вообще не сможет уже. Но ляжет. И будет вспоминать.
Так что и она не жертва, и я не насильник. Я, вроде как, открыватель истинного секса, секса подавления, секса, при котором женщина – ничто, и она сама от этого с ума сходит.
Я – герой её будущих фантазий. Герой её отымел, и она потом сидит в душевой кабинке на корточках и ревёт, не оттого, что её покалечили, мне не хочется причинять боль, а оттого, что напугали, унизили, сравняли с нулём и нежно, заботливо даже, трахнули, а она стояла, окаменев, молилась о том, чтобы остаться в живых, а затем от несоответствия шаблонов и кончала, может быть, тут я бы постарался.
Так происходит неожиданный разрыв реальности, разрушение цепочки утро-чай-ребенка в садик – жлоб коллега – дуры-подруги – шесть часов вечера – магазин – маршрутка – дом – секс с мужем или отсутствие секса уже двести пятидесятый вечер – будильник. И вдруг – хоп – сдвиг сознания.
Но главное, герой должен быть по-настоящему привлекателен. На таких она боится даже смотреть, о таком мечтала в тринадцать, не с таким совсем живёт.
Потому и делать это надо не со всеми, а только с теми, у кого комплексы и неудовлетворённость – на лбу большими буквами.
Иногда я думаю и хочу именно так, иногда всё это кажется мне полным отстоем. Качели духа. И не застрять бы в нижних точках, но качели – они на то и качели – на дух действует сила притяжения.
Вниз тянет. И желание испытать сильное возбуждение часто превалирует, но оставляет осадок.
В любом случае – это лишь фантазии.
10:08
Первое, что я сделал, добравшись до офиса, – подрочил в туалете. Опустошённо стало и тревожно, иногда бывает просто тускло, иногда скучно; чаще – скучно.
И принюхиваешься, стоя перед унитазом, ловишь запах собственной спермы, затем руки намыливаешь дважды.
Глухой плюх в рабочие проекты, отчёты, случайно попавшие в общую кучу заявки из общества защиты прав потребителей, читаю зачем-то вдумчиво. Потребление, ничтожное, невозмутимое, великое, седое.
Если сложить в одну колоду рекламные проекты, вот эти три листка с заявками, девочку из лифта, Агонию и пару десятков возможных вариантов сегодняшнего вечера, то колода-жизнь в такие минуты – домик на аккуратной голландской улице.
И если в подвале дома порноклуб, садо-мазо вечеринки, на первом этаже книжная лавка и кофейня, на втором – офис, с чердака звуки шарманки, печатной машинки, или перфоратора, то выбор только за лестницей. Всё предсказуемо и доступно.
Скучно. И революция не поможет, и миллиарды на счетах – нет.
Вот бы Путь с большой буквы, ползти на брюхе по пересечённой местности с товарищами, пальцами в воздухе командуя, петь песни, от которых в носу щиплет, чтобы были свои и враги, дело и доблесть, и женщины разные с влюблёнными глазами, красными ртами яркими, голосами хриплыми, узкими плечами и жёсткими волосами, замотанными в узел. Босые, осатаневшие от страсти, преданные революции и нежные-беспощадные-коварные с нами, грязными и чистыми одномоментно романтическими подонками-героями.
Делать дело? Творчески? Душу вкладывая? Гореть идеей?
Не прокатывает. Информированность и профессионализм закономерно ведут к эстетству; чем дальше, тем тоньше тропинка, конечные темы – смерть и одиночество, одиночество перед лицом смерти, смерть за спиной одиночества, попытки защищающего принятия, мудрости или даже доверия смерти и одиночеству – с верой на этом пути везёт мало кому.
Делать что-то по-настоящему стоящее.
Творчество, дело, в котором неизбежно и естественно вытесняются значимости отношений, уходит секс, нерв замирает, остаётся эстетство неизбежности, кратковременности, преходящести, случайности, растерянности, большой грусти и невозможности или редкой возможности обретения Прибежища.
И читать, слушать, смотреть на это творчество, сопереживая и любя, могут только те, кто гуляет в том же лесу, Трийеровском из «Антихриста» или черно-белом Тарковского, те, кто гуляет там под позднего Йорка для мальчиков или «Жить в твоей голове» Земфиры для девочек. Вот только и жизнь трупов, в последнем, земфирином, случае, да и у остальных ребят так же, – агонизирующий, на ладан дышащий компромисс с живым, попытка жизни, попытка секса, хотя бы в виде некрофилии.
И признание, поддержка, продажи, лайки в соцсетях, когда ты уходишь вглубь – редки, ибо посыл кажется если не бесчеловечным, то мрачным; но на разрыв аорты о неизбежном – нелепо; и качество и профессионализм растут пропорционально с одиночеством, физическим, реальным, бытовым.
Страдания неинтересны, особенно женские, любит-не любит, – хрень. И сама значимость человекового, общечеловекового – абсурдна.
Если бы речь шла не о творческом самовыражении и не об эстетстве последней возможной темы – «одиночествосмерть», как о единственно стоящей теме, то можно было бы записаться в волонтёры WWF и больше ничего не делать среди людей с их тёплыми глупыми ценностями, ибо волонтёрство в «Красном Кресте» в этом контексте – полумера.
Или быть просветлённым.
Всё ещё остаюсь меньше возможного себя. Мне кажется, – меньше в сто раз, или нет, не меньше, а за стенкой от себя. За бетонной стеной от возможного себя.
Примеров, реальных примеров той жизни, которую хочется жить, примеров: «эй, чувак, мне нравится, как ты делаешь свою жизнь, научи меня, скажи мне пароль в Настоящее» – не вижу.
Мне не хочется делать что-то для общества. Не хочется делать мир лучше. Денег хочется – для свободы. Но смысла они мне не дают.
Хочется стать чистым и пустым. Удалить память, опыт, привычки, реакции, стратегии, выволочь всю эту сволоту мелкую из души, сжечь и – тишина.