Журавли летят треугольником, — вот и запорожцы любили бросаться на врага, построившись правильным треугольником.
Перед самым рассветом казаки поймали двух разведчиков. Сейчас же учинили допрос им перед лицом самого атамана. Когда взглянули татары на Сирка, дрожь пробежала у них по телу.
«Погибли наши: сам шайтан здесь» — подумали они и стали готовиться к смерти.
Сирко узнал, что татар втрое больше, чем казаков, но это не его не испугало. Он знал неприятеля, знал и своих молодцов. Второй запорожский отряд что-то замедлил, но это не важно, главное — не терять времени и ошеломить врага. Связанных татар рядышком положили на траву и приставили к ним часового, а чтобы не вздумали криком предупредить своих о засаде, им плотно обвязали рты поясами.
— Теперь нужно спешиться, — сказал атаман, — и быть наготове. По первому знаку — на коней и стараться сразу смять передние ряды.
Вот небо подернулось светлыми полосами, и звезды на востоке стали гаснуть одна за другой.
Приближалась решительная минута. Сквозь траву можно было разглядеть ряд длинных пик и конские хвосты, прикрепленные к древкам. Скрип колес раздавался совсем уже близко. Над лощиной, в которой стояли казаки, курился легкий предутренний туман, и татары не могли увидеть засаду, притаившуюся в высокой траве.
— На коней! — произнес негромким, спокойным голосом кошевой; но команда его была услышана всеми, и в синеватом сумраке пробуждающегося утра перед изумленными, испуганными лицами татар, мечтавших об отдыхе после ночного перехода, вдруг вырос целый лес пик, показались суровые лица запорожцев, заблестели сабли.
Татарам казалось, что это какой-то страшный сон… Вот казаки в одно мгновение развернулись в степи, вытянулись треугольником и с грозными боевыми кликами понеслись в атаку.
— Шайтан! Шайтан здесь! — повторяли в ужасе татары.
— Бог за нас! Сирко с нами! — шептали обрадованные невольники, передавая друг другу эту радостную весть.
Хотя передним рядам и плохо пришлось, — казаки смяли их в одну минуту, но татары скоро увидели, что численный перевес на их стороне, и оправились от первого испуга. Завязалась битва, упорная, кровопролитная с переменным счастьем. Но если казакам и трудно было порой выдерживать напор многочисленной конницы, то стоило в этом месте появиться Сирку, — и татары бежали. Они чувствовали какой-то суеверный страх, перед этим человеком. Взойдя над степью, солнце осветило поле битвы, и сражающиеся увидели на дальнем кургане запорожский разъезд.
— Наши идут! Наши поспели! — весело перекликались казаки, Не укрылось это и от зорких татарских глаз. Татары бросились врассыпную, оставив на поле битвы всю свою добычу, не успев даже захватить раненых, а уж это с ними редко случалось.
Казаки долго преследовали беглецов; но нестерпимый зной заставил их остановиться. Начали делить добычу. Освобожденные невольники боялись верить своему счастью. Матери со слезами прижимали к груди детей своих. Взрослые мужчины плакали от радости, как малые ребята, и благословляли своих избавителей. Радостное волнение, охватившее освобожденных, не могло не сообщиться и суровым запорожцам. Они старательно отворачивались, чтобы кто-нибудь не подумал, будто и на их глазах могут набегать порой непрошеные светлые слезы.
— Ишь, проклятый ветер, прямо в очи! — проворчал старый есаул и отвернулся в сторону, чтоб не видеть, как мать прижимает к груди сынишку, которого она считала погибшим.
Теперь нужно было накормить голодных. Разломали две старых арбы и зажгли костер. В больших железных казанах варилась каша, и синий дымок потянулся над лощиной.
На долю атамана пришлось немало добычи. Сирко посмотрел на ограбленных, обездоленных земляков и сказал:
— У этих бедняг ничего нет, их судьба всего лишила, — так не станем же и мы снимать с них последнюю рубашку! Раздайте, товарищи, им мою часть.
Большинство запорожцев последовало его примеру, но нашлись и такие, которые не хотели уступать своей доли.
В то время, когда Сирко разговаривал со старшиной, к нему подбежала татарка и упала перед ним на колени.
— Что тебе? — спросил удивлённый атаман.
— О, добрый воин! Смилуйся над бедной женщиной… У меня маленькие детки. Была у нас корова, она их кормила, но твои воины сейчас взяли у меня корову… Я одна, я слабая… Мужа моего убили… Чем я их буду кормить?.. Они умрут от голода… Вы там воюете, а какое дело нам, матерям, до вашей войны?! Малютки ведь попросят есть… Обязательно, попросят… Может, и у тебя есть дети… Я слышала, что ты не обижаешь бедных и беззащитных… Смилуйся!.. Аллах тебя благословит… — Она говорила взволнованно, отрывисто, задыхаясь от слез.
— Дать этой женщине две коровы, арбу, пару волов и проводника до её родины, — приказал атаман и, обратившись к татарке, продолжал: —ты хорошо сделала, что пришла прямо ко мне…
— О, я так боялась!.. Но детки…
— Меня не надо бояться… Я не страшен для слабых… Ты великую правду сказала, что матерям нет дела до войны… Я воюю с воинами, а сильный всегда должен быть другом слабому… Когда твои дети вырастут, скажи им, чтобы они не нападали на беззащитных и не поднимали руки против запорожцев… На свете всем довольно места…
Татарка, вытирая слезы, целовала край его одежды и клялась, что её дети вместе с ней будут молиться за великого доброго воина.
— Скажите вы мне на милость: лягут дети сегодня спать или вы им до света будете сказки рассказывать раздался вдруг разгневанный голос нашей Мотри, выглянувшей в эту минуту из сеней.
— А ведь баба наша, пожалуй, того, верно говорит! — заметил дед.
— Скоро петухи запоют, а им и горюшка мало, ворчала Мотря, звеня ключами и постукивая посудой.
— Нет, дедушка, еще немножко расскажите, — начали, было, мы приставать; но Григорий Миронович на этот раз был неумолим. Нечего делать, пришлось отправляться на боковую.
— Длинных вечеров впереди много, а рассказов у меня припасено для вас и того больше, — сказал нам в утешение у дед.
Эх, хорошо лечь в теплой комнатке на мягком пуховике, закутавшись по самую шею! Сон сковывает веки, в трубе расходившийся ветер поет свою песенку, в углу за печкой сверчок начал концерт; а мысль борется еще со сном: этой упрямице хочется, видно, пободрствовать и снова заглянуть в привольные степи, пробраться к шумливым днепровским порогам и послушать, не расскажут ли вспененные волны, как по ним скользили запорожские чайки, вылетая в синее море.
![Казацкие были дедушки Григория Мироныча i_010.jpg](https://litlife.club/books/224961/read/images/i_010.jpg)
Глава II. Ссылка
![Казацкие были дедушки Григория Мироныча i_011.jpg](https://litlife.club/books/224961/read/images/i_011.jpg)
![Казацкие были дедушки Григория Мироныча i_012.jpg](https://litlife.club/books/224961/read/images/i_012.jpg)
Глаза его устремлены вдаль, и сам он теперь всецело находится во власти своих крылатых дум и воспоминаний. Думы эти, будто, легкокрылые чайки, уносят его далеко от занесенной снегами деревушки, и в такие минуты видит он синий Днепр, с шумом и рёвом несущий свои вспененные воды сквозь гряды грозных порогов, любуется зелеными островами, служившими приютом славной запорожской вольнице, различает стройные верхушки крымских минаретов, обвитые легкой фиолетовой дымкой, и скользит взором по безбрежному морю изумрудных степей, где в высокой тырсе скрывается и удалой казак, и юркий татарин, и серый степной волк, рыщущий за добычей. Мерно раздается спокойный, ровный голос старика и перед глазами слушателей развертываются пестрые картины былого времени.
Мы ни за что не хотим так скоро расстаться с лихим кошевым атаманом и просим рассказать нам еще про Сирка.
— Полюбился вам добрый казарлюга? — с добродушной усмешкой спрашивает дед и сейчас же добавляет — ну, будь по-вашему, только молчок, не перебивать и вперед не заскакивать.