— И это хорошая бурка, — Хочбар неторопливо повертел головой, — спасибо тебе, я пойду. Прощай и ты, Улан, пусть бог даст тебе всего хорошего, — и, повернувшись, пошел к выходу.
Мальчик-певец сбился на секунду, начал выше и пропел те же слова. Дождь припустил сильнее, слуга нес зонт неловко, и вода попадала Хочбару на лицо. У калитки Хочбар вспомнил, подобрался и, как только вышел, тут же ударил собаку сапогом под вздох, так что та взвыла.
За оградой гнали отару. Он, не оборачиваясь, пошел прямо сквозь эту отару и, садясь на лошадь, услышал, как одна за другой заахали пушки, возвещая начало нового свадебного дня.
Выехав в степь, он сразу пустил лошадь вскачь и стал хлестать ее, а потом поднялся на стременах и завизжал, как визжал в набегах, пугая врагов. И так скакал, пока не выбился из сил.
Тогда он свернул к кочевью, заехал туда и спросил, нет ли в кочевье лекаря, чтобы пустить кровь.
— В Шуре я ел рыбу, к которой не привык, и у меня болит здесь, — он показал на грудь и, обнажив могучую руку, стал ждать, пока женщины принесут таз, а лекарь выправлял нож на камне.
Черная кровь сначала закапала, источаясь мелкими брызгами, потом струей потекла на дно таза.
Боль в груди успокаивалась, и наступал покой.
Папаха Хочбара висела на гвозде у двери. Над Хотадой была гроза, и, когда за открытой дверью гремело, папаха покачивалась. Несмотря на сплошную пелену дождя, день был белым.
— Вода в море горькая, — рассказывал Хочбар, — удивительно, но я не попробовал ее…
— Почему же ты не попробовал? — спросил мальчик, который когда-то кормил сокола.
Хочбар пожал плечами.
— В море плавают огромные рыбы, но я не видел их.
— Почему же ты не постоял на берегу и не посмотрел…
— Их не было видно. Наверное, надо очень долго стоять…
Они оба замолчали и оба уставились на часовую стрелку подаренных шамхалом часов. В часах наконец захрипело, и они стали бить. Мальчик заулыбался, Хочбар встал и пошел пить воду. Часы вызванивали мелодию, странную и непривычную. Хочбар взял скрипку и, когда часы перестали бить, повторил мелодию.
— Ночью они играют громче, — сказал мальчик, он закрыл глаза и стал кончиками пальцев ощупывать себе лицо, — знаешь, когда в Кази-Кумухе я привязал к колесу белую орлицу и стал убегать, меня поймал слепой старик, он принял меня за внука, ощупал мне пальцами лицо и тогда понял, что я не внук. Я думаю, как можно понять пальцами?!
— Если человек не видит, его пальцы делаются чуткими и уши лучше слышат. Закрой глаза как можно сильнее — и твой слух скоро обострится.
Они оба закрыли глаза и немного посидели. Дождь гудел за дверью как гудел, потом за дверью зашлепали шаги.
Сначала в дверь заглянул молодой уздень, убедился, что Хочбар здесь, обернулся, позвал.
Промокший, с серым усталым лицом, вошел во двор Науш, десятник, заглянул в дверь и отказался войти.
— Молодая Ханша вернулась из Шуры, нуцал ждет тебя за праздничным столом, — Науш с сомнением оглядел двор и присвистнул, — нам говорили, что Улан щедро наградил тебя… Заза, служанка госпожи, моя сестра, — он вдруг улыбнулся, обнажив мелкие, нехорошие, как у Зазы, зубы. — Этот кинжал тоже от Улана?..
— Нет, это грузинский кинжал… И поэтому я могу подарить его тебе… Как здоровье госпожи, Улана и всех других?..
Науш опять засмеялся, поглядел рукоятку подаренного кинжала, остался доволен и, выпучив глаза, уставился в вдруг ставшие больными глаза Хочбара.
— Когда мы с Зазой были детьми, у нас в доме была большая собака, очень большая и очень сильная… Теперь таких нет. Волки подослали к ней весеннюю волчицу. Собака побежала за ней туда, где ее ждала целая стая, и мы нашли только ошейник…
— У вашей собаки сточились зубы, — сказал Хочбар, — и она была глупа.
— Оставь зубы в покое, — Науш обозлился, — когда Заза говорила мне это, рядом стояла ханша. Заза много рассказывала мне, как вы ехали в Шуру…
— Зайди… — попросил Хочбар, — переночуй у меня. Я велю зарезать барана, — чтобы было не заметно, как у него задрожали руки, он обхватил ими собственные плечи.
— Как тебе показалось, довольна ли ханша, как я провез ее? Знаешь ли, это было не совсем просто… И причинило ей ряд неудобств… Какое у нее было выражение лица? Мне это важно, чтобы понять, хорошо ли я исполнил просьбу нуцала? Как показались ей горы после такой ровной степи и как ей теперь кажутся люди с не раскосыми глазами, — Хочбар попробовал засмеяться. — По вкусу ли ей рыба? Когда мы ехали, они с твоей сестрой придумали, что от меня пахнет бараном… Но ведь бараном пахнет от всех сырых бурок… И от твоей тоже, — он замолчал и уставился на Науша.
— У молодой ханши было лицо, — сказал Науш и подумал, — знаешь, очень злое, и про Хунзах она сказала, что после Шуры это деревня… И что дом мал… Она выучилась говорить по-кумыкски, — он вдруг быстро взглянул на Хочбара, — нуцал зол, и она в него. Когда Заза говорила про тебя, ханша раскричалась, хотела побить Зазу, а потом велела мне предупредить ваш джамаат, чтобы тебя не пускали в Хунзах…
— Подари мне еще что-нибудь, и я поеду. Нуцал не любит, когда мы долго говорим с теми, кого не любит он. — И, когда Хочбар пошел в дом, добавил громко и с вызовом: — Нуцал покрасил дворец в цвет неба, персидская краска — дорога, но люди едут даже из Дербента, чтобы посмотреть…
На рассвете следующего дня Хочбар уезжал из Гидатля. Ручей на выезде, через который когда-то Хочбар с мальчиком несли мертвую собаку налился дождями. Хочбар перегнал через него большого черного быка, двух коней под высокими грузинскими седлами, баранов он перенес на руках, понюхал после этого ладони и локти и стал мыть их в воде.
Со стороны аула раздались крики, залились собаки, двое конных догоняли его, были оба без седел и без оружия, судя по всему, только проснулись. Хочбар, ласково чему-то улыбаясь, подождал их на другой стороне ручья.
— С тех пор как лакцы разгромили Цудахар, — сказал Лекав, он спрыгнул с лошади, сел на корточки и попил из ладони, — мы единственный вольный аул. Нуцал сдерет с тебя кожу, натянет на большой барабан, и с этим барабаном мы будем спорить, давал нуцал слово или не давал.
Они помолчали, послушали петухов в ауле.
— Ты все время улыбаешься, — вдруг крикнул Гула, — ты стал похож на дурачка, в кунаки себе ты выбрал мальчика. Но кому нужен твой бык?! Тебе нравилась моя грузинская скрипка, вернись, возьми ее… У Али родился сын — толстый, как бочонок, и уже с одним зубом… Ты даже не зашел к нему.
Гула молча и осторожно тоже напился воды.
— Я вернусь через два дня, — медленно сказал Хочбар, — говорят, нуцал покрасил дворец в голубой цвет. Я хочу посмотреть. А иноземец в лисьей шубе, которого ты, Гула, спутал с ханшей, изобразил там разные диковинные вещи. Их я хочу посмотреть тоже…
Гула прыгнул на лошадь, прогнал ее через ручей и преградил дорогу.
Хочбар опять чему-то улыбнулся и покачал головой.
— Я сам хозяин своей головы, — сказал он, — десять лет она была у меня очень умная, такая умная, что перехитрила меня остального. Я сам себя перехитрил, понимаете?! И от этой мысли я улыбался все время. Теперь я решил поступить как-нибудь иначе, и от этой мысли у меня весело на душе. Уберись с моей дороги, Гула, ведь я все равно проеду. — Хочбар тронул лошадь, и когда проезжал мимо давшего в бок Гулы, то больше не смотрел на него. И опять улыбался. От этой улыбки Гула поежился и испуганно и печально обернулся к аулу.
Со стороны аула всходило солнце, уезжающий Хочбар с быком, конями и баранами попадал в тень горы.
— Эй, Гула, а как ты понял, что везешь не ханшу, а иноземца? — Хочбар обернулся и захохотал: — Мне рассказывали об этом очень смешную вещь.
— Он говорит просто так, — сказал Лекав, — он придумал что-нибудь. Хочбар, ты придумал что-нибудь? Не говори, кивни…
Голова Хочбара в тени кивнула, и оба они обрадовались.