Мы возвращаемся к столику, и я замечаю, что Валя сидит рядом с Ломовым. Валя говорит что-то горячо и быстро, потом останавливается и смотрит на Ломова, прямо ему в лицо. Ломов тоже смотрит на Валю и ничего не говорит. Синие глаза Вали тают, становятся еще прозрачнее. Мне неловко, будто я подсматриваю что-то. Отворачиваюсь.
Певица колышется над микрофоном: «Если я отдам тебе мое сердце.»
— Вам не надоело?
— Нет.
— А мне надоело. Идемте.
— Совсем?
— Ну конечно. Только я возьму шарф.
Теперь Валя не говорит, а молча смотрит, как люди танцуют, и как они едят за соседними столиками, и как они разговаривают. И Ломов молчит тоже. Он катает по скатерти шарики, сталкивает их друг с другом, и у него очень сосредоточенное лицо.
— Тебе весело, Аська? — спрашивает Валя.
— Весело, но надоело, — отвечаю я и ищу на стульях свой шерстяной шарф.
— Ты что — уходишь?
— Ухожу.
— И его берешь с собой?
— Кого? — Я оглядываюсь. Валя молча кивает на Юру. Юра снисходительно улыбается и смотрит на Валю. — Я его не беру. Но, кажется, он идет сам. А где твой муж?
— Там. — Валя делает рукой в воздухе что-то непонятное, но мне все равно, где ее муж. Я вдруг становлюсь злой.
— Где мой шарф?
— Вот он. Так ты уходишь?
…Каким может быть воздух? Он может быть как вода, и им можно, как водой, захлебнуться! И он может набиваться в рот, в гортань, как самая настоящая, чистая, родниковая, холодная вода!.. И небо может быть совершенно зеленым. И деревья — синими. И площадь может лежать у твоих ног, тихая, укрощенная, без машин и пешеходов.
— Куда?
— А, все равно!
— Пешком?
— Пешком.
— Там развели мосты.
— Мы подождем.
…Как можно попасть на Васильевский остров? Можно прямо через Дворцовый мост, а можно идти и идти долго-долго по набережной, мимо Смольного, через мост и снова по набережной. И по улицам, каким — сама не знаю. Все идти и идти. И будет небо из зеленого делаться голубым, и будет луна уходить все дальше и дальше, и постелется над тротуаром седая кудель, а ты все будешь ходить и ходить…
Но все равно ты придешь к себе домой.
— Можно я поцелую тебя?
— Можно.
— Еще можно?
— Да.
— Идет дворник.
— Все равно.
А дворник: «Уу… бесстыжие» — и бренчит ключами.
Я просыпаюсь утром рано. Так рано я не просыпалась никогда. Как будто кто-то легонько толкнул меня спящую и скрылся бесшумно. Или, может быть, это была мысль? Но какая? Это, наверное, была добрая мысль, потому что мне хорошо и приятно, и я лежу тихо, не двигаясь, боясь спугнуть эту мысль. Я не открываю глаза и не знаю, который час, но по тишине, глубокой и полной, я понимаю, что очень рано. Внезапно я скидываю одеяло и сажусь в постели, потому что сразу мне становится жарко. Я провожу рукою по щеке. Все хорошее и приятное, что случилось со мною, — это Юрка. И та мысль, от которой я проснулась, — это тоже Юрка. Мы шли с ним пешком через весь город и он целовал меня прямо на улице. Он брал теплыми руками мои замерзшие щеки, поднимал мое лицо и целовал меня в лоб, в глаза, в губы. Я вспоминаю об этом с тоской и надеждой на то, что это когда-нибудь повторится. Мне очень хочется, чтобы это повторилось. Я долго еще лежу, ни о чем не думаю и задаю себе один и тот же вопрос: «Неужели я влюбилась?»
Я иду в «Интурист» самой короткой дорогой. Около университета — кустарник, мелкий и коротко остриженный. Почки лопнули и выкинули клейкий, завитый спиралью лист. Он упругий и, когда его трогаешь руками, не гнется, а тычется своим колючим хвостиком прямо в ладонь.
У гостиницы меня обгоняет Зойка: «Опаздываем!»— кричит она и бежит, высоко поднимая ноги.
Все переводчики сегодня сердитые, невыспавшиеся. Изредка заходит Гоша, намечает себе жертву и посылает жертву на экскурсию с русским языком. Сегодня сплошь идет русский язык: в заезде или русские эмигранты, или экзотические туристы со своими переводчиками.
Неожиданно Гоша собирает нас на совещание. Собственно, собирать нас не надо — мы и так собраны в одной комнате, но Гоша все равно шепчется с кем-то, суетится, приходит и уходит. Видно, кто-то взгрел Гошу за отсутствие воспитательной работы — воспитательная работа очень почитается у нас в «Интуристе». Наконец все готово, каждый сидит на своем месте, а Гоша сидит на месте председателя и поглаживает себя по голове. Он говорит, что только что вскрылся ужасный, чудовищный факт нарушения общепринятой этики. Я беру промокашку, пишу на ней: «Факт нарушения!» — и подвигаю Вале. Валя пишет ниже: «Общепринятая этика?» — и подвигает промокашку мне. Гоша говорит. Каждое слово, произнесенное перед нами, взвинчивает его больше и больше, и вот уже Гоша гремит на всю комнату. Мы слушаем затаив дыхание, мы жаждем узнать наконец, кто нарушил общепринятую этику и как он это сделал. Не тут-то было! Гоша говорит о достоинстве советского человека, о достоинстве нашей организации и, наконец, о женском достоинстве. Мы умираем от любопытства. Наконец кто-то не выдерживает и спрашивает: «Ну и что же?» Гоша замирает, в воздухе еще звенит оборванная им фраза. Гоша морщит лоб, он силится понять, отчего вдруг он перестал говорить.
И тогда Ирка — бесстрашная девчонка, секретарь нашей комсомольской организации — спрашивает Гошу: «А что, собственно, произошло?»
Оказывается, произошло вот что: турист, уезжая, подарил одной нашей переводчице чулки. То, что он подарил их ей, — это еще полбеды. То, что она взяла их, — это беда. Это и есть тот ужасный и чудовищный факт, который вскрылся только сегодня.
Мы потупились. Мы знаем, что принять в подарок конфеты, духи — это ошибка, но принять в подарок чулки — это уже проступок.
Мы молчим. Мы молчаливо осуждаем своего коллегу. Но Гоше этого мало. Гоша хочет воспитательной работы. И если нужно для дела, он согласен вести эту работу один на один с молчаливой, но подчиненной ему группой переводчиков. Через десять минут мы воспитаны так хорошо, что, если Гоша будет продолжать, он нас просто испортит. И тогда Ирка — она и бесстрашная девчонка, и секретарь нашей комсомольской организации, но страшная вредина — спрашивает Гошу: «А почему нельзя принимать в подарок чулки?»
Всеобщее замешательство. Сейчас Гоша что-нибудь «выкинет». Но Гоша не выкидывает. Он напрягается изо всех сил и выпаливает: «Потому что это неэтично».
Ай да Гоша, ай да молодец!
Оживление в зале.
И вдруг Ирка кричит с места: «И совсем не потому!»
— А почему же? — спрашивает Гоша. Он любит демократизм и разговоры с аудиторией.
— Потому что чулки носят на ногах.
Гоша усмехается. В том, что чулки носят на ногах, есть доля истины, но ответ ему почему-то не нравится. Может быть, по Иркиному вредному тону. Мы смеемся тихонько, потом громче, Гоша растерянно улыбается. Он только сейчас заметил, как смешно наше совещание и как смешон он сам.
А чувство юмора рано или поздно, но всегда просыпается в Гоше. И вот он смеется и на этом заканчивает воспитательную работу с нами.
Но тут вскакивает Ирка. Она кричит нам:
— Над чем вы смеетесь? Вы — лопухи!
Мы абсолютно доверяем Ирке, и если она говорит, что мы лопухи, значит, мы действительно лопухи. Вот только почему?
— Потому, — говорит Ирка, — что чулки — это и правда очень смешно. Это не чудовищно и не ужасно, а просто смешно. Разве не смешно, когда вам на память, на вечную память дарят чулки?
Так мы кончаем с вопросом о чулках.
Я получила туриста. Он еще об этом не знает — завтракает себе в ресторане или сидит в парикмахерской, но он уже отдан мне. Я уже знаю, что у него есть жена, миссис Харст, и есть переводчица — «фефела», как сообщила мне Зойка.
Фефела? Нет, скорее геометрическая абстракция, фантазия на тему «Квадрат», модель для ультрасовременного художника. Квадратный лоб, квадратный подбородок, квадратные плечи. А какая квадратная речь!
— Нам сказали, что мы идем в Эрмитаж, который начинает работу в одиннадцать часов.