— А чем это было вызвано? — спросил начальник горотдела НКВД.
— В этом весь сэкрет. — Гайдук всем корпусом повернулся в его сторону. — Я так уразумлял: пожарная на месте, рабочие цехов ночной смены тоже там да плюс бойцы отряда ВОХРа — хиба ж того мало? А тут же спросив Ставорского: «Дуже горить?» Тот отвечае: «Маленько». Тоди я и приняв це решение: территория комбината — закрыта зона, склад — секретный объект, потому не пускать, без них справимось. А ще думаю: пустить — вы ж тоди за это мени пришпилите…
— Но вы ведь видели, что те люди, что оказались на территории комбината, не справятся с огнем, — сказал Платов. — Почему мне пришлось вмешиваться в это дело?
— А я как раз и прийшов к проходной, шоб дать указание пускать народ, — с простодушием, граничащим с наивностью, объяснял Гайдук.
Все с усмешкой переглянулись.
— А не наоборот ли получилось, — возразил Платов, — что вы пришли потому, что я вас вызвал?
— Так оно же совпало так, — отвечал Гайдук.
— Взрослый человек вы, товарищ Гайдук, а послушать вас — ребячий разговор, — сказал Платов. — Теперь второй вопрос: почему сразу не сорвали пломбу с двери склада, когда начался пожар? Ведь успели бы вытащить бо́льшую часть оборудования… Ах, без завсклада не имели права? А если бы он умер, так бы и горел склад — до пломбы?
— Тут вжэ не моя вина, — замотал своей круглой, как арбуз, головой Гайдук. — Ставорский там командовал. Но я так кажу: его тоже нэ можно винить — он действовал по инструкции. А в тиэй инструкции сказано, шо пломбу никто не имеет права срывать, кроме материально-ответственного лица, стало быть, заведующего, складом.
— Ну, чудеса! — со злой усмешкой воскликнул Платов. — Пломбу не срывали — по инструкции, народ не пускали тушить пожар — по инструкции; значит, склад сгорел тоже по инструкции?
— Хиба ж в том моя вина? — Гайдук беспомощно развел руками. — Инструкции ведь не я сочиняв, они звыше приходють…
В кабинете установилось гнетущее молчание. Его нарушил начальник горотдела НКВД.
— Я предлагаю в порядке временной меры, до выяснения обстоятельств, взять под стражу Ставорского, — предложил он.
— Нет! — возразил Гайдук. — Тоди и мене з ним до кучи заарештуйте. Нашей вины поровну.
В это время в дверь постучали и вошел Ставорский. Откозыряв, он доложил, что прибыл «по вашему распоряжению».
Разговор со Ставорским ничего нового не прибавил к тому, что уже было выяснено у Гайдука — тот давал те же объяснения, ссылался на те же, что и Гайдук, инструкции «звыше».
— Хорошо, идите работайте, — сказал Платов. — А вы, Петр Сергеевич, останьтесь, — обратился он к начальнику горотдела НКВД.
Посетители ушли. Секретарша внесла газету.
— Что такое? — Платов впился в первую полосу: с нее в черной рамке смотрел Максим Горький. — Петр Сергеевич, Горький умер!.. Какая невосполнимая и тяжелая потеря!..
Он углубился в чтение.
— Слушай: предсмертные слова Алексея Максимовича: «Будут войны…», «Надо готовиться». Чувствуешь, о чем он думал в последнюю минуту? «Надо готовиться» — это завещание нам, коммунистам…
— Так она, война-то, уже идет, Федор Андреевич. Разве это не война — сегодняшний пожар?
— Конечно, война, но война малая, — возразил Платов. — Горький имел в виду большую — возможно, всемирную войну.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
![Первая просека img_9.jpeg](https://litlife.club/books/223383/read/images/img_9.jpeg)
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В конце ноября тридцать шестого года в Комсомольск из Хабаровска пришел первый пассажирский поезд. Захар и Настенька были на митинге, посвященном этому событию, и уже торопились на грузовик, как вдруг их окликнул Каргополов. С ним шел дядька с черной бородищей, одетый в стеганку, валенки и старую казачью папаху.
— Он? — Каргополов указал на Захара.
Синие молодые глаза на широком продубленном лице засияли, как озера.
— Он, чертяка!.. Ну, здорово, Захар! — прогудел молодой бас.
— Гриша! Агафонов?! — Захар кинулся к нему, они обнялись. — Гром бей, не узнал бы, встреть на улице! Да ты откуда? Почему в гражданском? Зачем отрастил бородищу?
— Для тепла холил. Скоро сбрею. — Агафонов привычным движением разгладил бороду и усы, продолжая по-ребячьи улыбаться. — А я, знаешь, как нашел тебя? Вот товарищ секретарь горкома комсомола назвал в речи твою фамилию как лучшего стахановца. Думаю, дай спрошу после митинга: кто это такой Жернаков? Уж не наш ли? Не из кавшколы, не из моего ли отделения?
— Где работаешь? Куда держишь путь? И почему у тебя такой полуказачий вид? — засыпал его вопросами Захар.
— Там, где работал, уже не работаю, — отвечал Агафонов. — Путь держал до Комсомольска как почетный пассажир первого поезда, а на полуказачью форму перешел ровно два года назад.
— Сидел? — сообразил Захар.
— Как есть два года, — отвечал Агафонов. — Строил вот эту дорогу… Год — как все, год «бэка» — бесконвойным. А получил три года. Уразумел?
— Значит, досрочно? А за что получил?
— История длинная. Короче — служил в конно-механизированном полку, сфотографировался как-то у бронемашины, как, бывало, с конем, послал карточку домой… Вот и все! Пришили разглашение военной тайны — кто-то из хуторян стукнул в органы.
— Остановился-то где?
— Пока в вагоне вещички. Думаю устраиваться в Комсомольске.
— Так тогда вся статья ко мне! — воскликнул Захар. — Настенька, ты помнишь этого бородача? Ты ведь его должница…
Настенька улыбнулась.
— Глаза знакомые, а так не могу представить себе, каким вы были в кавшколе. А почему должница?
— Потому что он отпускал меня к тебе на свидания в урочное время, можно сказать, брал грех на душу.
— А я-то вас знаю, — тепло сказал Агафонов. — Корольков знакомил меня с вами, помните? На выпускных конноспортивных соревнованиях.
— Постойте, постойте, это не вы упали тогда во время прыжка через бугор?
— Не бугор, а «банкет»! — Агафонов широко улыбнулся — видно, воспоминание согрело ему душу. — Да, это я полетел. Понимаешь, — обратился он с живостью к Захару, словно их и не разделяло четыре с половиной года разных путей-дорог, — понимаешь, раньше времени поднял своего Партера, можно сказать, подвел его. Ну он, понятно, не сумел взять «банкета», скользнул передними копытами по обратному откосу и загремел через голову. Я, наверное, метров на пять дальше него улетел. Но даже синяка не было!
— Теперь я вас вспомнила, — говорила Настенька. — С вами тогда блондиночка тоненькая была. Кажется, студентка из зернового.
— Так точно, Зиночка, моя жена.
— А где она сейчас?
— Агрономом работает в Волочаевке. Вот, думаю устроиться здесь, получить комнатушку, тогда и переведу ее сюда, в совхоз Наркомзема.
— С Васей Корольковым не переписываешься? — спросил Захар. — Понимаешь, Настя везла адрес и где-то потеряла его.
— Адрес есть, но не переписываемся. — Лицо Агафонова посуровело. — Не хочу навлекать на него беду, еще пришьют ему связь с заключенным… Он служит в Никольск-Уссурийске, в восемьдесят шестом кавполку.
Вещей у Агафонова оказалось негрузко — новенький чемодан и какая-то небольшая скатка, обмотанная потертым байковым одеялом.
Когда уже въезжали в город, Агафонов спросил Захара:
— Ты чего пьешь?
— В смысле этого? — Захар щелкнул себя пальцем по кадыку. — В основном — ничего. Винишко иногда, по великим праздникам.
— А я, брат, на трассе спирт научился глушить. На морозе шибко помогает. Жбанчик везу с собой. Или вина возьмем?
— Конечно, вина, — вступилась Настенька, — как раз новочеркасский долг отдам вам… за свидания с Захаром.
— Слово хозяйки — закон, — улыбнулся Агафонов. — Только возьму я. Грошей у меня много, два года финчасть откладывала заработок на мой счет, на руки не давала. Да еще премии были.
Жернаковы теперь одни занимали целую квартиру.