— Ну как, хорошо пошли? — спрашивал Бутин Аниканова, привычно упираясь в бревно; он немало покатал за свою жизнь вагонеток на торфоразработках.
— Хорошо идет, Иван Сергеевич, очень хорошо! — кричал Аниканов, смахивая пот со лба.
Возчики-крестьяне с удивлением смотрели, как люди толкали сани.
— И скажи на милость, до чего додумалась комсомолия! — говорил краснолицый возчик в коротком полушубке, подпоясанном кушаком. — Ведь вон чего делают!..
— Да-а… Какое только лихо заставляет их так работать? — отозвался второй.
— Социализму строят, — вмешался в разговор куршивенький мужичонка с желчным бабьим лицом. — Награды хочут заработать…
— У тебя, Кешка, все наизнанку, — с укоризной сказал первый. — О наградах они и думать забыли. Летом, стало быть, чтобы было с чем работать на стройке, вот и стараются. Лошадей поморили бескормицей такие ездоки, как этот цыганенок. Цыгане — они сроду не жалели коней, всю жизнь на перекладных ездиют. Я их повидал в гражданскую на западе. Ну, трогай, чего там ртами зевать…
К концу дня на Пиваньское озеро было доставлено сто тридцать два воза, свыше тысячи кубометров древесины.
А в конце пятидневки в столовой было собрание бригадиров и комсгрупоргов.
С докладом о штурмовом батальоне выступал Аниканов.
— Идея создания штурмового санного батальона, — говорил он, позируя, — полностью себя оправдала. Однако для того, чтобы до середины апреля вывезти весь заготовленный лес, нам все-таки недостаточно этих темпов. Я вношу предложение, Иван Сергеевич, — он повернулся к Бутину, — ввести ночную смену. Что касается резерва повышения производительности труда на рубке, то он имеется. Вот в бригадах Брендина и Жернакова каждый лесоруб дает две нормы, а в бригаде Толкунова и некоторых других редко кто выполняет больше полутора. Надо, чтобы все равнялись по передовым, тогда мы получим дополнительно сотни кубометров древесины.
— Правильно, очень правильно, — поддержал Бутан. — Товарищ Толкунов, а вы как думаете?
Степан Толкунов сидел в заднем ряду, облокотившись на колени и тихонько покуривая в кулак. Услышав свою фамилию, он вскочил, растерянно уставился на Бутина.
— Не понял вопроса, Иван Сергеевич, — смущенно пробормотал Степан.
Взрыв смеха окончательно сконфузил его, он покраснел, сердито сказал:
— Ну чего регочете? Забаву нашли! Ну, задумался маленько, так о деле ж задумался!
Выслушав разъяснение Бутина, Степан недовольно сказал:
— Уж я и так каждый день гоняю лентяев. В бригаде народ с бору по сосенке, все больше из служащих. Сколько раз я говорил Аниканову, чтобы он почаще захаживал к нам, так его не дозовешься!
— У меня пятнадцать бригад, товарищ Толкунов! — запальчиво крикнул Аниканов.
— А ты посчитай, — не унимался Степан, — если за день побывать в двух бригадах, и то можно заходить ко мне в неделю раз. А ты за все время только два раза был у меня, да и то по пять минут.
— Я тебе не нянька в конце концов, — сердито возразил Аниканов, — и ты тоже не ребенок! Сам уж должен уметь работать с людьми!
Лицо его стало красным, глазки зло разгорелись — до чего не терпел критики секретарь комсомольской ячейки Аниканов! А тут еще Бутин добавил жару.
— А в этом Толкунов прав, товарищ Аниканов. Уж один-то раз за неделю можно зайти в каждую бригаду.
Предложение Аниканова о ночной смене совещание одобрило. Касимова обещала наладить дополнительное питание ночной смены свежей рыбой и картошкой, купленной в Верхней Экони.
— Судя по всему, товарищи, — сказал в заключение Бутин, — битву за лес мы выигрываем. Выигрываем, несмотря ни на происки классовых врагов, ни на природные трудности. Я вот приведу любопытный факт, друзья мои. Несмотря на отчаянно тяжелые условия, несмотря на нехватку хлеба, выработка в феврале была самой высокой за все время существования стройки. Мы, советские люди, подобны стали — чем больше ее гнут, тем более упругой она становится. А теперь я хочу порадовать вас, товарищи. Звонили из парткома: автоколонна с мукой прибыла на стройку. Завтра она снова уходит в Хабаровск, за новой партией муки и жиров. В ознаменование этой победы, — он улыбнулся Леле, — товарищ Касимова напоит нас чаем.
Касимова беспомощно развела руками.
— Только кипяток и заварка, Иван Сергеевич! Хлеба нет. Правда, есть немного голубичного варенья, выпросила в орсе леспромхоза из нелимитного фонда на всякий пожарный случай.
— Ну, так чудесно! — воскликнул Бутин. — Вот он как раз и есть, пожарный случай, — ведь собрались герои труда!
Вскоре на столах задымился в алюминиевых кружках горячий, слегка подслащенный голубичным вареньем чай.
— Придет время, братцы, — задумчиво говорил Бутин, обжигаясь чаем, — когда мы устроим такой пир, которого не знали сами цари. Всего-то у нас будет в достатке, уж не говоря о хлебе насущном. И будем мы удивляться самим себе и даже не верить: как же это смогли мы зимой тридцать второго — тридцать третьего годов совершить такое — совершить полуголодными, в лютые морозы, в суровой таежной глуши Дальнего Востока!
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
В тайгу прокрадывалась весна. Все заметнее сдавали морозы. Снег понемногу оседал и по ночам покрывался серебристой тонкой глазурью. Почернел и как-то мягче, глуше стал шуметь лес, в полдень на солнечной стороне пихтовых и лиственничных стволов проступали янтарные слезинки смолы. Только ночью мороз ненадолго восстанавливал зимний порядок, и тогда в тайге раздавался тонкий звон, будто невидимые кузнецы стучали серебряными молоточками по стальным наковальням.
Штурмовому батальону пришлось работать только по ночам — днем дорога-ледянка подтаивала, сани разрушали колею, и толкать их стало уже не под силу. Но это не тревожило лесорубов: почти весь заготовленный за зиму лес уже громоздился по берегам Пиваньского озера.
В последних числах марта вернулся Каргополов — похудевший, но здоровый. Он шагал по обочине, слегка сгорбившись и стараясь ступать туда, где еще не подтаял снег, но все равно валенки его по самые щиколотки напитались водой.
Прежде чем отправиться на пикет, он зашел в столовую к Леле Касимовой. Завидя его в дверях, Леля кинулась навстречу.
— Ванюша, милый мой, пришел!.. — Привстав на носки, она бережно поцеловала его сначала в щеку, потом в губы. — Совсем поправился?
— Смотри, — Каргополов обнажил десны, — даже следа не осталось. Век буду благодарен этому чудесному старику!
— Ванюша, дорогой ты мой, как я рада за тебя! — говорила Леля, не снимая своих рук с плеч Ивана, жадно разглядывая его широкоскулое лицо. — Устал? Небось голодный? Сейчас покормлю. Ой, да у тебя совсем мокрые валенки, ты же простудишься, милый! Переобуйся скорее.
— Это бесполезно, все равно вымочу, пока дойду. Сапог не давали ребятам?
— Откуда!.. — Леля безнадежно махнула рукой. — В Николаевске же они, привезут не раньше, чем откроется навигация.
Вскоре перед Иваном появилась полная миска горячего супа. Наблюдая за тем, как он усердно ест, Леля рассказывала о новостях:
— А вчера мне Аниканов говорил — скоро отзовут лучших плотников на постройку барж. Будет отозвана и твоя бригада. Захару тоже дадут бригаду.
— Как он там, не болеет?
— Зорька-то? Он как дубок, ничего его не гнет. Поймал проволочными петлями несколько кабарожек и зайцев.
— Никто из наших не болеет цингой?
— Да все как будто здоровы.
— Работают хорошо?
— Все время либо на первом, либо на втором месте. С Брендиным соревнуются. На вывозке всегда первые. У них, правда, уклон дороги удобный. Но главное — дружные все ребята.
Уже собравшись в дорогу, кинув котомку за спину, Иван обнял за плечи прильнувшую к нему Лелю и сказал запинаясь:
— Я хочу спросить тебя вот о чем, Леля… Пойдешь за меня замуж?
Леля долго не отвечала, потом подняла глаза и тихо спросила:
— А ты меня сильно любишь, Ванюша?
— Не знаю, как еще можно сильнее любить…