— Старик — непростой человек, Галина Григорьевна!..
— Да, верно. Так называл Захарова Валентин. Старик. Так вот. Этот самый «старик» явился к нам под Новый год выпивши, бесцеремонно устроился на кухне и сказал: «Угостите меня чайком, милочка!» Я спрашиваю: «Кто вы?» Он отвечает: «Учитель Валентина. Ясно?..» Потом приходит Валентин и говорит: «Как ты могла, Галя, выгнать Захарова? Стыдно!»
Стоп, Виктор! Стоп! Дальше было так:
«…Захаров, Галя, всем нам в альпинистских делах учитель. Захаров редко ошибается в людях, но что будет потом, если он не ошибся?
— Что будет, Валентин, договаривай?
— Мы расстанемся с тобой, Галя!
— Я и этот маразматик — уместны ли такие параллели?
— Дело здесь не в Захарове, а в нас с тобой, Галя: мы по-разному смотрим на одни и те же вещи! А сам Захаров?.. Его последнее восхождение было коротким, а страшенная стена — высотой. Сорвался карниз, много-тонная снежная глыба, когда они пытались прорубить в нем окно и выйти на снежный гребень. Сбил всю группу — летели все!.. После с переломанными ногами он ползал по лавинному выносу, искал и откапывал ребят, надеялся их спасти. Надеялся, пока его не накрыло второй лавиной… Теперь он имеет смешную, пританцовывающую походку, не решается идти на сложный маршрут, чтобы не быть обузой, не может носить тяжеленные рюкзаки — мешают железки, вросшие в кости, — а расстаться с горами не может…
— И он сказал, что я — дрянь?
— Нет, Галя, разговор был другим. «Как тебе живется, Валентин?» — «Хорошо, Николай Филиппович». — «Ну и слава богу! На меня не обижайся, Валентин. Я пойду к твоим ребятам». — «Я с вами, Николай Филиппович!» — «Да ладно уж! Я и так твоей Галине праздник испортил… Не провожай меня, Валентин!»
А насчет предчувствия Захарова? Ты это верно заметил, Виктор, — старик чует беду издалека! И нынче, в конце первой смены, у меня была возможность лишний раз убедиться в этом.
Пятнадцатого июня около трех дня мы спускались с новичками с зачетной вершины и поставили палатки на морене у озер. Настроение у всех было приподнятое — новички покорили первый в своей жизни четырехтысячник! — я вынул из чехла гитару, устроился на камне: захотелось спеть ребятам что-нибудь хорошее… Первые аккорды прозвенели как призыв, и через минуту вокруг меня было плотное кольцо, загорелые лица, внимающие глаза, доверительные улыбки — казалось, без песни нельзя.
Подошел Захаров, глянул на меня сурово, сухо кашлянул, сказал:
— Валентин, поди-ка на минутку. Поговорить надо.
Я отложил гитару и пошел к нему.
— Слушаю вас, Николай Филиппович!
— Ты вот что… Убери гитару. Ясно?.. Собери ребят и укрепи палатки как следует. Ясно?.. Железки что-то заныли — быть непогоде.
— Ясно, товарищ командир отряда! Сделаем.
Я поглядел на долину Фрунзе, на чашу ледника над лагерем, на подкову вершин и небо над нею — они были безоблачны и чисты. «Зверствует старик!» — подумал я и пошел к палаткам.
— Погоди, куда побежал?
— Я здесь, Николай Филиппович.
— Вот что, Валентин… Две недели за тобой наблюдаю… Ты про жену свою забудь. Зла на нее, обиды в душе не таи. Ясно?.. Занимайся делом. Надо о работе думать, иначе добром не кончится. Ясно?
— Вы это о чем, Николай Филиппович?
— Сам не маленький! Понимать должен. Ясно?..
Что мне хотел сказать старик, я все-таки тогда не понял, да и некогда было! И все же дай, думаю, проверю: вспомнил, что один мальчишка взял наверх транзистор, разыскал его, включил приемник — треск страшенный!.. «Ай да старик! Ай да умница!..» Через полчаса все кругом почернело, и в этом хмуром, черноватом сумраке пропал и перевал, и стены вершин, и долина Фрунзе. Казалось, что не морена это вовсе, а безжизненный каменистый остров, и в целом мире только мы, сумрак вокруг — и ничего более!
Гроза бушевала, когда мы уже лежали в палатках. Вспышки молний, оглушительные раскаты грома, как волны прибоя, но не в пирс и прибрежные скалы, а в твою «серебрянку», снег со шквалами ветра, грохот камнепадов на недалеких склонах — стихия буйствовала до утра!.. Я полежал, полежал, поворочался в спальнике, потом поднялся, зажег «Фебус», вскипятил воду, заварил чай, достал фляжку со спиртом, завернулся в плащ-накидку и пошел к палатке Захарова.
— Филиппыч?
— А-а, это ты, Валентин? Чего не спишь?
— Сыро, холодно… Вот чай сварил, будешь?
— А покрепше у тебя ничего нет?
— Есть и покрепше, Филиппыч!
Выпили по глотку, запили чаем, посидели, помолчали.
— Давно я не видел такой красоты, Филиппыч! Новичкам эта смена запомнится надолго.
— Об чем разговор… Парни на Короне!
— Парни свое возьмут! Четверка сильная: с Фельцманом и Николаевым я сам ходил — отличные мужики!
— Такой грозы, Валентин, здесь не было лет десять. Ясно?.. Когда провожали парней на Корону, только один Жора Николаев помахал рукой на прощанье — я вот об чем думаю. Ясно?
— Все обойдется, Филиппыч! Сидят сейчас в палатке где-нибудь, чаек попивают да анекдоты травят.
— Дай-то бог!..
Утром вся стоянка была в снегу и в десяти шагах в плотном тумане уже нельзя было различить человеческие фигуры.
Три часа Захаров вел отряд безо всякого компаса на каком-то сверхчутье, пока мы не уперлись в стенку перевала Минджилки. Навесили веревки, и через час все новички уже стояли на перемычке: ветер, снег, пурга — сифонило вовсю!
За перевалом ветер стих, но снег продолжал падать и теперь уже с дождем… Наконец, нижняя озерная стоянка, но Захаров не останавливается даже, только машет рукой: вперед! Внизу, в ущелье, хлещет дождь. Метеостанция! Но Захаров идет и идет вниз. Бедные новички! Какими тоскливыми глазами они смотрят на нас, инструкторов, а что остается делать — идем!
Но вот, наконец, разлапистые ели, зеленая тихая поляна, дрова — до лагеря каких-нибудь сорок минут хода, Захаров останавливается — конец!.. Через полчаса пламя уже идет к небу, несмотря на дождь: можно греться и сушить насквозь промокшую одежду. Начинает разведриваться — ветер на перевале был этому добрым признаком! — горы черно-фиолетово-коричневые начинают приобретать естественную окраску. Низкие облака всплывают. Светлеет. А вот и солнце, радостные крики «ура» — все позади…
Подошел Захаров, спросил:
— Устал, Валентин?
— Я вас слушаю, Николай Филиппович.
— Вниз бы не мешало сходить. Ясно? Я попасу твоих ребятишек сам…
Не прошло и получаса, когда я добежал до Аксайского ручья. На Зеленой подушке, на тропе с Аксайского ледника я увидел отряд, разрядники и спасатели кого-то спускали на австрийских носилках вниз: шли деловито, медленно, молчаливо — так ходят тогда, когда уже не надо торопиться. Я побежал через курумники старого селевого потока и минут через двадцать уже знал все подробности происшествия.
Та, вчерашняя гроза еще только собиралась. Нужно было сделать всего каких-нибудь десяток шагов за перегиб Корейского гребня. Жора Николаев стоял выше других на метр, не более. Столб огня. Оглушительный треск… Через минуту все пришли в себя, только Николаев продолжал лежать недвижно. Пахло йодной настойкой, снегом и горелым человеческим телом.
С вестью о несчастье я вернулся на стоянку. Захаров ждал меня.
— Это правда?
— Да… Жору Николаева молнией сожгло.
— Виноват в этом я, Валентин!
— Филиппыч?!
— Точно!.. Пришли со Степановым весной кладбище прибирать. Я ему говорю: «Вот здесь, Виктор, меня и похороните. Место красивое! Елочка растет и рябинка: навроде двух девушек. Хорошее место. Памятника не ставьте, только могилку выкопайте поглубже. Ясно?» Это я виноват, Валентин, что Жору убило. Нельзя места на кладбище загадывать…
Захаров отдал Николаеву последнее, что мог. Я вспомнил об этом разговоре, Виктор, когда мы несли вверх по крутой тропе обвязанный альпинистской веревкой гроб с телом Жоры Николаева. Вспомнился мне и тот разговор с Филиппычем перед грозой, но продолжать его тогда, шестнадцатого июня, я не решился. Уже нельзя было договорить до конца — старик плакал! — и какая-то незнакомая мне раньше тоска наполнила душу.