В одно из воскресений Быховский решился прочитать ей свой рассказ. Лена слушала его с неподдельным удивлением. Как мало она все-таки знает его — этого рабочего паренька и студента-заочника, насколько значительней, совершенней то, что он читал, его заметок, которые появлялись в газете. В основе рассказа был случай из жизни цеха. Сверловщица Катя Свердюк, скромная, ничем не выдающаяся девушка, взяла к себе двух детей погибшего на испытательном стенде вдовца — слесаря Микитенко. Отнюдь не исключительный, хотя и о многом говорящий случай. Как легко в рассказе сбиться на сентиментальное «душещипательное» сюсюкание. Но Саша точными мазками рисует обстановку в цехе, рассказывает о людях, неприметных в буднях, но проявляющих себя в минуту принятия жизненноважных решений. Запоминаются ребята, решившие вместе с Катей Свердюк «подставить свое плечо», сообща содержать, воспитывать и вывести в люди детей ремонтника Микитенко. Это Петя Сафронов, принявший на себя руководство молодежным участком, Илья Петушенко — групкомсорг, слесарь Софья Дорошенко, Витя Сирченко, потребовавший считать авторами своего рационализаторского предложения всю бригаду, так как каждый внес свою долю и этим подвел его к рационализации, книголюб и книгоноша Костя Фоменко, снабжающий ребят новыми книгами, и жених Кати Свердюк монтажник Захар Тверской, решительно рассорившийся со своей возлюбленной из-за какого-то пустяка, но предложивший немедленно оформить их брак, узнав о ее поступке.
Саша закончил чтение. Лоб его покрылся испариной.
— Порвать? Только честно! — спросил он, закрыв общую тетрадь.
— Это ты всегда успеешь, — ответила Лена. — По-моему, надо продолжать работу.
— То есть?
— Изгонять трафарет, его там еще немало, да и ситуацию подобную я, кажется, уже встречала. Но это не так важно, мне кажется. Важнее углубить характеристики и отбросить лишнее.
— А есть?
— Лишнее? — удивилась Елена.
— Нет. Смысл продолжать.
— По-моему, да, — также серьезно и односложно ответила Лена.
— Ты сейчас умрешь со смеху, — осмелев, залпом проговорил Быховский и, сорвав с головы берет, лихо подбросил его. — Я уже написал четырнадцать рассказов. Можешь казнить или миловать, но каюсь: совершил.
О том, что Лена явно решила миловать, свидетельствовали ее дальнейшие действия. Она закрыла тетрадь, аккуратно завернула ее в газету и положила в свой, освободившийся от провизии, портфель.
— Прочту сама этот рассказ внимательно, — объяснила она. — Можно по тексту пройтись авторучкой?
— Предел мечты! — наполовину восторженно, наполовину смешливо воскликнул Саша и притянул к себе Лену.
— Посмотрим, будешь ли ты таким ласковым, когда я принесу рассказ после правки. Но без паники, договорились? За тобой всегда остается право автора: отвергать то, что тебе не нравится.
— Все понравится, я уверен.
— Не будь соглашателем. Отстаивать свое, если оно тебе дорого, тоже мужество.
— Буду отстаивать до конца, — шутливо продекламировал Александр.
— Но… если после правки получится лучше, упрямиться тоже не надо.
— Не буду упрямиться, — Саша поднял обе руки, — и заранее благодарю.
Спустя неделю Елена принесла выправленный рассказ. Внизу были отмечены те погрешности, которые, по ее мнению, исправить может только сам автор.
За лето и первый месяц осени Лена прочитала, а Саша переработал все четырнадцать рассказов. «Это событие надо немедленно отметить, — весело сказал Саша, — оставить его без внимания было бы исторической несправедливостью. И я на это не пойду».
— А если конкретнее? — поинтересовалась Лена.
— Конкретнее? Пожалуйста. Я предлагаю обширнейшую и разнообразнейшую программу: парк культуры и отдыха, а в нем, как известно, кафе «Турист», танцплощадка, эстрада и, соответственно, эстрадные концерты… Кто «за» — поднимите руки!
Лена подняла одну руку, Саша — две.
— «Против» — нет! Воздержавшихся? Тоже нет. Принято единогласно, — торжественно отметил Александр.
Ранняя осень на юге — вторая весна. Спадает нестерпимый летний зной. Изнуряющая жара хоть порой и бросается в решительные контратаки, подымая ртутный столбик, но все же оставляет одну позицию за другой. Легче дышится. Все чаще шумят грозы и теплый душ щедро поливает иссушенную суховеями землю. Листья на деревьях еще сохраняют зеленую свежесть. И лишь некоторые из них покрываются веснушками — первым признаком приближающегося увядания.
Елена и Саша бродили по аллеям парка, радуясь солнцу, теплу, зелени. Вместе с ребятишками, точно дети, взлетали на качелях, от души хохотали, глядя на себя в комнате кривых зеркал, дружно аплодировали участникам самодеятельного цирка, толпились в очереди, ожидая столики в кафе.
На танцплощадке было многолюдно. Чинно кружились друг с другом, стараясь казаться взрослыми, школьницы, может быть, впервые пришедшие сюда. Осторожно вели своих дам мужчины далеко не первой молодости, познавшие, видимо, уже и сердечно-сосудистые недуги, и тяжесть ожирений. Подскакивали, тряслись, отчаянно размахивая руками, лихие парни в крикливых костюмах и их пестро одетые партнерши.
Лена любила танцы. Ей нравились и плавные легкие скольжения, и бурные вихревые па. В эти минуты она отвлекалась от всего, слышала только музыку, покоряясь ей и ритму танца.
Смолк оркестр.
— Развлекаемся? — услышала Елена иронический возглас.
Отпустив партнершу, к ним пробирался стройный рослый парень.
— Развлекаемся, — в тон ему ответила Елена. — А ты?
— На краткосрочном семинаре. Забежал сюда размяться, вспомнить, что такое город.
— Знакомьтесь, — посмотрев на обоих мужчин, спохватилась Лена.
— Быховский.
— Шабадаш.
XI
Как быстро идет время. Еще совсем недавно Виталий Шабадаш был в десятом классе, а теперь специалист с университетским образованием. Но насколько далек он от того, чего ждал, на что надеялся. Пожалуй, намного дальше, чем в те школьные годы, когда вместе с дядей Егором выезжал на археологические раскопки. Виталий с детства воспитывался у дяди. Известный археолог, участник многих экспедиций стремился привить племяннику любовь к далекой истории своей Родины, своего края.
— Вот этот неприметный черепок, эта кирка, эта наскальная надпись, — показывал он старинные вещи и фотографии, вывешенные на стенах кабинета, — помогают нам, Витя, изучать историю человечества, да, да, человечества, вводят в глубокие тайны прошлого. С незапамятных времен люди стремятся раскрыть, разгадать эти тайны.
Дядя рассказывал и перед мысленным взором школьника возникали, словно на телевизионном экране, живые картины давно минувших лет: Вавилон, шестой век до нашей эры, царь Набонид ведет раскопки. Он ищет в фундаментах построек надписи древних царей. Трудятся ученые, воины, рабы. Весел, радостен Набонид, не знает ни он, ни его окружение, что через несколько лет их родину завоюет персидский царь Кир.
Сменяется кадр: Древний Рим. Первый век до нашей эры. Страстно и вдохновенно доказывает свою правоту философ и поэт Лукреций. Вот перед ним какие-то надписи. Это схема периодизации истории: каменный век, бронзовый, железный. Ее и отстаивает ученый.
А вот на экране густой серый туман. Ни солнца, ни звездочки на небе. Это эпоха раннего средневековья. Прекращены все археологические изыскания. Наука под запретом.
Виталий напряженно глядит и тяжело дышит. И снова на экране яркий свет. Веселые лица. В археологические экспедиции направляются первые участники — эпоха Возрождения. А это что? Это уже 18 век. Раскопки знаменитой Помпеи, засыпанной еще до нашей эры вулканическим пеплом…
Дядя Егор вынимает из книжного шкафа золоченый альбом. На первой странице портрет Петра Первого. — Читай. Это его указы.
Виталий узнает, что великий Петр глубоко интересовался археологией, повелевал собирать в земле или на воде все, что «зело старо и необыкновенно».
— Перейдешь в шестой класс, поедешь со мной в экспедицию.