— У вас в семье кто-то тяжело болен? — осторожно спросил Александр.
— Зачем вам? Это уже среда личная, запретная, — жестко произнесла Елена. — Ни в каких сожалениях не нуждаюсь.
— Почему так резко? Просто знакомые ребята-студенты говорили, что на университетских вечерах и праздниках вас не встречали.
— Плохо, очевидно, смотрели. Иногда бывала.
— Нет, — тихо, но твердо, ответил Саша. — Не были.
— Была. Однажды была…
…Елена хорошо помнила тот один-единственный предмайский вечер выпускного года. Виталий появился перед ней веселый, счастливый, возбужденный.
— Поздравь! — раскрыл университетскую многотиражку. — Спасибо за помощь. Зарисовка о Федоренко произвела фурор. Даже в газете напечатали. Надо отметить.
— Ты, кажется, уже это сделал.
— Не придирайся. Я же сегодня именинник. Пойдем ко мне. Там старушка кое-что приготовила. Познакомишься с предками.
— Нет, Виталий. Не надо. Ну кто я им? Явлюсь как одна из претенденток на руку их гениального сына. Так, что ли?
— Как любимая, единственная и неповторимая, — продекламировал Виталий и нетерпеливо добавил: — А вообще не дури. Они о тебе уже давно догадываются. Поехали, а потом отвезу тебя домой.
И не дождавшись ответа, накинул ей на плечи кофточку, привлек к себе и поцеловал в щеку.
За столом родственники наперебой расхваливали именинника. Кто-то с пафосом распространялся о высокой миссии юристов и журналистов.
Мать потихоньку увела Елену в другую комнату.
— Я хотела бы с вами поговорить… Давно вы дружите с Виталием? И как далеко зашла ваша дружба? — тихо спросила Маргарита Сергеевна придвигаясь к гостье.
— А мы не дружим, — неожиданно с вызовом ответила Лена. — И не бойтесь. Просто вместе выполняли задание кафедры.
— Зачем вы скрываете? Я ведь все вижу, — забеспокоилась Маргарита Сергеевна, — по вашим и его глазам. Он во всех тетрадях рисует ваш профиль.
— Не только мой… Там наверно целая галерея: и Клава, и Таня, и Люба…
— Было. Но теперь только вы… Но я прошу вас не спешите. Вам нужно раньше получить дипломы, устроиться. А там уж видно будет…
— Раньше самолеты, ну а девушки потом? — услышал последнюю фразу подошедший к ним Виталий. — Так в реальной жизни, мама, не бывает… Только в кино.
И он разлил в рюмки вино. Пили за здоровье именинника, за его настоящие и будущие успехи, за его подругу Леночку.
Потом все разошлись и они остались вдвоем: Елена и Виталий.
— Не уходи, прошу тебя… Какая разница вчера, сегодня или завтра? Ты все равно моя. Навсегда, — горячо убеждал ее Виталий.
Она отталкивала его руки, шептала: «нет», но он, не чувствуя боли, ничего не слыша, целовал ее губы, шею, грудь…
Все могло быть иначе. И когда на следующее утро Шабадаш смущенно бормотал, что, если она настаивает, он готов выполнить свой долг, Елена холодно ответила: «Ничего не помню, наверно, тебе спьяна померещилось». Одно лишь слово «нет» написала она и в ответ на длинное послание Шабадаша. Он жаловался, что судьба, вернее, комиссия по распределению забросила его в глубинный уголок, завидовал выпускникам, оставшимся в городе, сообщал, что готов хоть сейчас приехать к ней, чтобы не расставаться уже никогда.
А сердце надеялось, ждало настоящего большого чувства, как ждет иссохшая земля благодатной влаги, чистой и светлой. Не оно ли сейчас пришло?..
— Сознайтесь, Саша, я наверно очень смешная, растрепанная! — вновь повторила Лена. — Иначе вы бы не рассматривали меня, как музейную редкость. Правда?
— Нет, неправда. Все равно…
Он не успел закончить фразу, как раздался пронзительный телефонный звонок. Заведующий промышленным отделом Сакасян разыскивал Быховского. В информации не было уточнено принято ли судно государственной комиссией.
— Звоните на завод, не то сюда прибежит Сакасян и тогда вам до ночи не вырваться. Будет читать нотации, давать указания, советы.
Она не ошиблась. К сельхозотделу решительным шагом направлялся Марат Аванесович. Пока выяснилось, что комиссия приняла судно, и Саша выслушал многочисленные наставления, как впредь писать, уточнять и проверять факты, Лены в отделе уже не было. Александр с грустью спускался по лестнице, кляня и завотделом, и информацию. С досадой хлопнул входной дверью и в ту же секунду радостно заулыбался. Лена терпеливо ждала его на улице, недалеко от подъезда.
VIII
Редакционные четверги отличались от других дней недели, по крайней мере, тремя признаками: к четырем часам дня все отделы и секретариат успевали сдать в набор материалы для очередного и последующего номеров газеты, хотя в остальные дни процесс этот затягивался порой до вечера, сопровождаясь нередко напоминаниями и упреками.
Кабинет печати приобретал торжественный вид: открывали крышку почти всю неделю бездействующего рояля, на гладко полированном длинном столе появлялись цветы. В зависимости от времени года это были или молочно-нежные ландыши, щедро дарящие свой пряный аромат, или бархатистые надменные, но абсолютно лишенные запаха калы и гладиолусы, багрово-красные гвоздики и тюльпаны или сочные, душистые, сверкающие свежестью лепестков розы.
Вслед за машинным бюро, первым прекращавшим работу, сотрудники закрывали комнаты и направлялись в кабинет печати на свидание с артистами местных или гастролирующих театров, с популярными солистами-вокалистами, приезжавшими в областной центр, с известными писателями и поэтами, чтецами, крупными учеными, новаторами.
Елена и Сакасян пригласили Быховского на очередной «четверг». И сегодня он вместе со всеми слушал популярного столичного чтеца.
— Хорошо, правда? Вы любите поэзию? — шепнул Саша сидевшей рядом с ним Лене.
— Очень!
Елена зачитывалась стихами с детства. Многие знала наизусть.
Особенно увлекалась Лермонтовым. Никто другой так не был ей дорог, как мятущийся, ищущий бурю, но бесконечно одинокий, точно белый парус в безбрежном море, — гений-поэт. Мир поэтических образов, глубоких характеров, любви и ненависти, пусть порой слепой и необузданной, неоправданно дикой, мир грусти и счастья, боли и радости, навсегда остался в ее сердце.
Девушка мечтала о работе в отделе культуры редакции, где особая близость к театру, литературе, искусству, общение с любимыми исполнителями так удивительно привлекают и манят.
— Нет, к сожалению, вакантных должностей в культотделе, — разочаровал ее Петренко, — там Барабаш работает давно и небезуспешно. Да и Маяцкая у него в помощниках. Придется вам, Леночка, пока начинать с сельскохозяйственного. Но не падать духом! Там не менее увлекательно, уверяю. А встреч с интересными людьми, пожалуй, и больше. Если, разумеется, уметь находить их. Вот так.
Заметив, что его слова не произвели особого впечатления, Петренко приподнялся и, доверительно глядя на нее, весело заявил:
— Между прочим, к вашему сведению, я не пропустил ни одной премьеры в театрах, хотя и не сижу в культотделе, а до вечера корплю за этим огромным столом, заваленным рукописями. И на концертах, представьте, тоже бываю не так уж редко. Да, да, перед вами образцово-показательный типаж, идеал, с которого надо брать пример, — усмехнулся он. — И берите пример, пока не поздно.
Елена рассмеялась.
— Да, что я, Захаров — вот это театрал, — уже серьезней и восторженней продолжал он. — «Иркутскую историю» шесть раз у нас смотрел. В Москве был — снова пошел. Его ночью разбуди — о всех театральных новостях расскажет, квалифицированную характеристику актерам даст. И в культотделе не числится. Так-то. И Сергиенко тоже не в отделе культуры работает, партийный ведет, а как знает и любит искусство! Его пейзажи во Дворце судостроителей экспонировались. На республиканскую выставку, возможно, пойдут. Так что старая поговорка верна, девочка: не место красит человека, и даже не оно, если хотите, определяет его увлечение. Журналист где бы ни работал — интеллигент. Вернее, должен им быть. Так я считаю. И читать должен не только собственные корреспонденции. Ну вот я и произнес торжественно-воспитательную речь, — вновь улыбнулся Петренко, — повторил прописные истины, хотя они вам еще в школе и университете трижды надоели. Но что поделать? Должность такая: надо напоминать истины особенно тем, кто хочет в культотдел, а пойдет в сельскохозяйственный.