«Споет ли мне песню веселую скальд»?
Спросил, озираясь, могучий Освальд.
И скальд выступает на царскую речь,
Под мышкою арфа, на поясе меч.
«Три песни я знаю: в одной старина!
Тобою, могучий, забыта она;
Ты сам ее в лесе дремучем сложил;
Та песня: отца моего ты убил.
Есть песня другая: ужасна она;
И мною под бурей ночной сложена;
Пою ее ранней и поздней порой;
И песня та: бейся, убийца, со мной!»
Он в сторону арфу и меч наголо,
И бешенство грозные лица зажгло,
Запрыгали искры по звонким мечам,—
И рухнул Освальд — голова пополам.
«Раздайся ж, последняя песня моя:
Ту песню и утром и вечером я
Греметь не устану пред девой любви;
Та песня: убийца повержен в крови».
Три парня по Рейну держали свой путь,
К знакомой хозяйке зашли отдохнуть.
«Дай пива, хозяйка, вина принеси,
Красавицу дочку к столу пригласи».
«Я пива подам и вина вам налью,
Но в саван одела я дочку мою».
И в горницу входят они, не дыша.
Лежит там во гробе девица-душа.
Один покрывало откинул с лица,
И смотрит, и мог бы смотреть без конца.
«Ах, если б увидеть могла ты меня,
Тебя полюбил бы я с этого дня!»
Другой покрывалом закрыл ее вновь,
Заплакал, свою провожая любовь.
«Как рано ты божий покинула свет!
Тебя ведь любил я, любил столько лет!»
И третий покровы откинул опять,
И мертвые губы он стал целовать.
«Тебя я любил и прощаюсь, любя,
И буду любить до могилы тебя!»
Дворец королевский. Ликуют фанфары,
В сиянии факелов кружатся пары,
Возгласы, выкрики, звон хрусталя.
Граф Эберштейн с дочерью короля
Весь вечер танцуют, резвясь и шаля.
Лишь музыка грянула с новою силой,
Она ему шепчет: «Граф Эберштейн, милый,
Я признаюсь, не скрывая стыда,
Что ты понапрасну приехал сюда.
Дворцу твоему угрожает беда».
И понял граф Эберштейн в то же мгновенье,
Что хочет владыка расширить владенье.
«Ловко же вы заманили меня!
Танцы, вино — хороша западня!»
Граф Эберштейн спешно седлает коня.
Он к замку подъехал. Ярятся набаты,
Бряцают багры, топоры и лопаты.
«Тесни лиходеев! Хватайте воров!»
И валятся вороги в огненный ров.
Граф Эберштейн нынче жесток и суров.
Наутро король появился со свитой,
Заранее лаврами славы увитый.
И что же он видит? Рассеялся дым,
Граф Эберштейн весел, он цел-невредим,
И верное войско по-прежнему с ним.
Король возмутился, смутился, опешил,
Но Эберштейн быстро владыку утешил:
«О нашей размолвке забыть я не прочь.
Ты в жены отдашь мне прелестную дочь.
Мы свадьбу сыграем сегодня же в ночь».
В замке у графа ликуют фанфары,
В сиянии факелов кружатся пары,
Возгласы, выкрики, звон хрусталя.
Граф Эберштейн с дочерью короля
Танцуют, резвятся, шутя и шаля.
Он обнял ее, и прижал к себе лихо,
И шепчет ей на ухо нежно и тихо:
«Мне это признание стоит труда,
Закрыть
Как отключить рекламу?
Но все же скажу, не скрывая стыда,—
Дворцу короля угрожает беда».
Когда-то гордый замок стоял в одном краю.
От моря и до моря простер он власть свою.
Вкруг стен зеленой кущей сады манили взор,
Внутри фонтаны ткали свой радужный узор.
И в замке том воздвигнул один король свой трон.
Он был угрюм и бледен, хоть славен и силен.
Он мыслил только кровью, повелевал мечом,
Предписывал насильем и говорил бичом.
Но два певца однажды явились в замок тот —
Один кудрями темен, другой седобород.
И старый ехал с арфой, сутулясь на коне.
А юный шел, подобен сияющей весне.
И тихо молвил старый: «Готов ли ты, мой друг?
Раскрой всю глубь искусства, насыть богатством звук.
Излей все сердце в песнях — веселье, радость, боль,
Чтобы душою черствой растрогался король».
Уже певцы в чертоге стоят среди гостей.
Король сидит на троне с супругою своей.
Он страшен, как сиянье полярное в ночи,
Она луне подобна, чьи сладостны лучи.
Старик провел по струнам, и был чудесен звук.
Он рос, он разливался, наполнил все вокруг.
И начал юный голос — то был небесный зов,
И старый влился эхом надмирных голосов.
Они поют и славят высокую мечту,
Достоинство, свободу, любовь и красоту,
Все светлое, что может сердца людей зажечь,
Все лучшее, что может возвысить и увлечь.
Безмолвно внемлют гости преданьям старины,
Упрямые вояки и те покорены,
И королева, чувством захвачена живым,
С груди срывает розу и в дар бросает им.
Но, весь дрожа от злобы, король тогда встает:
«Вы и жену прельстили, не только мой народ!»
Он в ярости пронзает грудь юноши мечом,
И вместо дивных песен кровь хлынула ключом.
Смутясь, исчезли гости, как в бурю листьев рой.
У старика в объятьях скончался молодой.
Старик плащом окутал и вынес тело прочь,
Верхом в седле приладил и с ним пустился в ночь.
Но у ворот высоких он, задержав коня,
Снял арфу, без которой не мог прожить и дня.
Ударом о колонну разбил ее певец,
И вопль его услышан был из конца в конец:
«Будь проклят, пышный замок! Ты в мертвой тишине
Внимать вовек не будешь ни песне, ни струне.
Пусть в этих залах бродит и стонет рабий страх,
Покуда ангел мести не обратит их в прах!
Будь проклят, сад цветущий! Ты видишь мертвеца?
Запомни чистый образ убитого певца.
Твои ключи иссякнут, сгниешь до корня ты,
Сухой бурьян задушит деревья и цветы.
Будь проклят, враг поэтов и песен супостат!
Венцом кровавой славы тебя не наградят,
Твоя сотрется память, пустым растает сном,
Как тает вздох последний в безмолвии ночном».
Так молвил старый мастер. Его услышал бог.
И стены стали щебнем, и прахом стал чертог.
И лишь одна колонна стоит, еще стройна,
Но цоколь покосился, и треснула она.
А где был сад зеленый, там сушь да зной песков,
Ни дерева, ни тени, ни свежих родников.
Король забыт, он — призрак без плоти, без лица.
Он вычеркнут из мира проклятием певца!