Алма-Ата, 27 июля 1965
Многоуважаемый Илья Григорьевич!
У редакции «Простора» возникла мысль: в ближайших номерах журнала опубликовать «По ком звонит колокол».
Редакция исходит из того бесспорного факта, что никаких запретов — ни цензурных, ни политических на это — может быть, лучшее произведение Хемингуэя — не наложено, и о нем упоминается во всех статьях и работах, посвященных покойному. Следовательно, речь может идти (и идет!) только о чьей-то личной неблагожелательности.
В Москве и Ленинграде дело, конечно, осложнено присутствием, звонками и хлопотами известной Вам особы[1172]. Здесь этой трудности — нет.
Редакции представляется далее, что публикация романа именно в «Просторе» может быть принята Москвой — даже с известным удовлетворением.
Если эти рассуждения в основе Вами разделяются, то отсюда просьба: не согласитесь ли Вы предварить эту публикацию хотя бы кратким вступлением? Это была бы неоценимая услуга! (Конечно, говоря совершенно откровенно, хотелось бы получить от Вас нечто иное — очерк в духе Вашей великолепной эпопеи[1173], но это уж самый предел желаний.)
Очень просим Вас поделиться с редакцией Вашими соображениями по этому поводу.
Вот на всякий случай телефон редактора (служебный) — 9-63-19.
Привет Н.И.С<толяровой> — она, наверно, уже в Москве. Итальянцы меня тоже зовут, но толку от этого мало[1174].
За «Europa letteraria» — огромная благодарность[1175] — очень забавно! Жму Вашу руку и благодарю за все.
Впервые. Подлинник — собрание составителя.
Москва, 28 августа 1965
Дорогой Илья Григорьевич!
Летом 1944 г. молодой офицер, приехавший на побывку с фронта, попросил Вас послушать стихи[1176]. Вы назначили ему встречу в «Красной звезде». Юноша подготовил сжатое, но весомое вступление: кто он и что он. Оно так и осталось при нем. «Садитесь. Читайте», — услышал он, едва переступил порог. Потом он понял, что это была единственно верная форма знакомства с человеком, пишущим стихи. Выслушав, Вы сдержанно одобрили строки и безудержно ободрили старшего лейтенанта, сочинявшего их. Близился комендантский час, и офицер распрощался с Вами. Внизу его ждала девушка. Взглянув на него, она поняла, что принесла ему эта встреча, и поцеловала его в губы. Они пошли пешком через военную Москву, прячась в подъездах от ночных патрулей, мешая стихи с поцелуями. И слышали бы Вы, как они говорили о Вас…
Так 21 год назад Вы сделали меня счастливым. Срок этот считался прежде сроком совершеннолетия. Книжечка, которую я Вам посылаю[1177], может, на мой взгляд, подтвердить его стихами. Вместе с Семеном Гудзенко и Борисом Слуцким я являюсь одним из Ваших поэтических крестников. Я буду рад, если некоторые стихи в книжечке придутся Вам по сердцу. В те редкие, но значительные для меня встречи с Вами Вы могли почувствовать, насколько я ценю каждое сказанное Вами слово.
Мне бы хотелось, чтобы Вы прочли стихи «Пес, девочка и поэт», «Волчонок», «Утверждение», «Улица Камилля Демулена».
От всей души желаю Вам здоровья.
Впервые — ВЛ, 1993, №1. С.281–282. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1957. Л.3.
<Париж,> 1-го октября 1965-го г.
Обращаюсь к Вам, Илья Григорьевич, с просьбой сделать то, что только возможно, чтобы узнать о судьбе моего брата[1178]. Люди, знающие, как я стараюсь узнать, что с ним стало, указывают на Вас. И это потому, что Вы пишете в мемуарах: «пошел в Красную армию и был убит белыми»[1179]. Я бы этого не сказала. Быть может, Вы знаете больше, нежели я. Вот что я знаю:
6-го июля 1919-го г. он действительно писал из Харькова, где он тогда жил, что мобилизован и идет на фронт.
Письмом от 11-го августа 1920-го года (неизвестно откуда) он сообщает, что этот год (в течение которого мы никаких сведений не имели) был на фронте, вернулся, болел тифом, жил 5 месяцев в Александровске[1180]. Мы больше никогда не получали от него писем.
<Далее вклеена машинописная копия — два абзаца письма И.Л.Эренбурга:>
«11-го августа 1920-го г.
Вы все должны были считать меня погибшим. Было недалеко до того, но все-таки эти известия оказались, как говорил Марк Твен[1181], сильно преувеличенными. Правда, я был на фронте, и на самом фронте, а не в тылу, получил награду за боевые отличия (серебряные часы), был близок к смерти, но… она меня миновала. Был болен сыпным тифом.
Выздоровел и даже поправился пуще прежнего. Нужно сказать, что поход мне, как туристу, ничего, кроме пользы, не принес. Там, где остальные падали от изнеможения, для меня было моционом. Пришлось на фронте также режиссировать и играть; так что можете меня видеть в новой роли — актера. Теперь продолжаю от времени до времени эту профессию. Сейчас пять месяцев жил в Александровске».
Как жил в Александровске и про нападение на поезд мы знаем из письма Варламова (копию прилагаю[1182]). Говорю «мы знаем», потому что мы с Вами вместе читали его в Берлине. Кроме нас обоих об этом письме никогда никто не знал, ибо я хотела скрыть от родителей, что Илья погиб. Правда, что последнего листка Варламовского письма мы не читали: он затерялся по прибытии письма и я нашла его только на днях! Теперь все меняется. Из конца письма Варламова — страницы 5 и 6 — выясняется, что он сам не был уверен в смерти Ильи.
За неимением окончания письма я не знала ни фамилии, ни адреса отправителя и даже не могла ему ответить. Досадно, ибо он предлагал дополнительные сведения. Письмо его пришло через три года после последнего письма Ильи, и я не сообразила тогда (а теперь грызу себя за это), что Илья писал на месяц позже своего исчезновения, т. е. когда его решительно все считали убитым. Установив, что он тогда остался жив, надо допустить версию Лещинской[1183]: возможно, что он и сейчас жив.
В свое время я ни перед чем не остановилась, чтобы напасть на след брата. Я тщетно искала все возможности поездки в Москву, а сейчас я слишком стара, не в состоянии даже передвигаться одна. Если я порывалась ехать разыскивать его следы тогда, когда считала его погибшим, то можете себе представить, как мне горько, что не могу заняться этим сейчас, когда есть надежда узнать, что с ним стало, какова его судьба и даже, быть может, разыскать его самого.
Очень прошу Вас сделать это вместо меня. Только Вы один можете (никто другой на свете не смог бы) добиться необходимых справок по списку Лещинской. За давностью лет это, конечно, не легко. Надеюсь, что не откажете помочь. Извиняюсь, что утруждаю, но как мне быть?
Привет Любе и сестрам. Не отсылайте мне этого повествования, а передайте лучше им, которым это будет интересным[1184].
1172
Имеется в виду председатель Компартии Испании Д.Ибаррури, обиженная тем, как о ней написано в романе Хемингуэя.
1173
«Люди, годы, жизнь».
1174
Домбровский был «невыездным».
1175
Всякий раз, когда ИЭ в зарубежных изданиях попадались материалы о его знакомых авторах, он эти материалы передавал им.
1176
См. воспоминания С.Наровчатова «Первая встреча» («Воспоминания об Илье Эренбурге». М., 1975. С.118-123).
1177
С.Наровчатов. Стихи. М., 1965.
1178
Илья Лазаревич Эренбург (1887–1920) — художник, меньшевик, двоюродный брат ИЭ.
1179
Слова из 3-й главы 2-й книги ЛГЖ.
1180
Александровск — до 1921 г. название нынешнего г. Запорожье (Украина).
1181
Имеется в виду острота американского писателя Марка Твена (1835–1910): «Слухи о моей смерти несколько преувеличены».
1182
В папке Ед.хр.1868 копия письма журналиста из Запорожья (1923) Н.Варламова отсутствует; Н.Варламов занимался поисками И.Л.Эренбурга после 1920 г.; фрагменты его письма см.: Диаспора. Вып. I. С.173–174.
1183
Речь идет, видимо, о Лидии Николаевне Лещинской (в 1910-е гг. в Париже она носила фамилию Мямлина), вдове поэта О.М.Лещинского, погибшего на гражданской войне.
1184
К письму приложена записка (Л.6) по-французски, адресованная сестрам ИЭ — Из.Г.Эренбург и Е.Г.Каган, умершим летом 1965 г.