Девушка села ровно, спустила ноги с кресла и поднесла к глазам руку с надетым на неё браслетом.
– Пожалуй, вечер. Скоро пять.
Она машинально откинула назад упавшие на глаза волосы, потом пошарила рукой по креслу, нашла заколку и на ощупь заколола мешающую прядь.
– Неужели вы всё время были здесь?
– Нет, конечно. Я зашла совсем недавно.
– И вы всё время одна? – не удержался Доре.
– Конечно же, нет. Нас тут целая бригада, – девушка села поудобнее и оттянула один палец, – во-первых, Мадлена. Она – медсестра. Во-вторых, Гаспар. Он – врач и её муж. Учтите, что он жутко ревнив. Как утверждает Симон, собака мимо пройдет, Гаспар уже приревнует.
– Обязательно учту. А кто такой Симон?
– Симон – тот, который в третьих, – оттягивая третий палец, оживленно болтала Этьена, – он – санитар и брат Гаспара. И, только, в-четвертых, я.
– И кто же вы?
– Я? – девушка невольно покраснела и на долю секунды застенчиво опустила глаза.
«Хороша,» – невольно залюбовался Доре.
– Антуанетта.
– И всё?
– Да.
– Туанон… – словно пробуя имя на язык, Жан медленно повторил и поморщился.
«Только не Туанон! Имя для деревни… или для девочки из борделя…»
– Мне больше нравится Этьена.
Доре удивленно поднял брови:
– Странное имя… но вам подходит. Я – Жан, – он хотел ещё что-то сказать, но, придавленный неожиданно навалившейся усталостью, только откинулся на подушку и совсем другим, словно увядшим голосом, стеснительно пробормотал, – пить очень хочется.
– Сейчас.
Этьена налила воду в стакан, села рядом и, приподняв его голову, помогла напиться.
– Отдыхайте.
– Привет, феномен, – заглянув в комнату, с жизнерадостной наглостью поприветствовал больного Симон.
– Почему, феномен? – удивился Доре.
– Так ты же медицинское чудо, – Симон зацепил ботинком ножку кресла, подтащил его ближе к кровати, плюхнулся и бесцеремонно уставился Жану в лицо, – тебя Гаспар хоронить собрался, а ты – пожалуйста!
– Спасибо, – оскорбленный таким отношением, резко отпарировал Доре.
– Не за что, – Симон подался вперед и протянул руку, – Симон.
– А-а… – с точно отмерянной дозой ледяного пренебрежения, медленно процедил Доре, – это тот, который, в-третьих?
– Почему, в-третьих? – сбитый с толку, парень разом утратил часть своей нагловатой самоуверенности.
– Потому, – всё ещё злясь, но уже с изрядной долей издевки, объяснил Доре, – что, во-первых – это Мадлена, а во-вторых – Гаспар, который ревнует Мадлену к каждой проходящей мимо собаке. И что, он, действительно, её так ревнует?
Вместо ответа Симон с достоинством надул губы и отвернулся.
– Занятно… очень занятно. И как, он, начинает ревновать сразу, или ждет, пока прецедент станет очевидным?
– Слушай, ты!
– Что? – Доре насмешливо вздернул бровь, – ты считаешь, что лучше не злить Гаспара и поухаживать за Этьеной?
– Не советую, – жутко покраснев, зло пробормотал Симон.
– Почему? – почувствовав себя хозяином положения, Доре вальяжно оперся локтем на подушку, – или Гаспар ревнует их обеих?
– Нет, – краснея ещё больше, после долгого молчания выдавил из себя Симон.
В комнате повисла долгая, напряженная тишина. Всё ещё пламенея, Симон растерянно опустил глаза и теперь сидел, нервно теребя манжет рубашки.
«И чего я к нему привязался? – успокоившись, одернул себя Доре, – пацан же ещё…. И наехал на меня по-пацаньи, со страху. Считает меня героем, вот и хорохорится. Хорош, герой, нечего сказать!»
– Этьена говорила, что ты мне здорово помог, – резко меняя тему, серьезно произнес Доре, – спасибо.
– Чего там, – опять сбитый с толку, всё ещё ожидая подвоха, смущенно пробормотал Симон, – а Этьена зря… надо было, вот я и…
«Да он, похоже, влюблен! – мысленно связав воедино, и наглость, и пылающие щеки, и хрипловатую вибрацию голоса (на женском имени он просел почти до сипа, а это что-нибудь, да значит!), подвел итог Доре, – сочувствую. Задача не из легких».
– Всё равно, – Жан протянул юноше руку, – спасибо.
– Ладно, сочтемся, – Симон серьезно, с огромным чувством собственного достоинства, пожал протянутую ему ладонь, потом хитро сощурился и зачастил, – Жан Доре, 1914 года рождения, место рождения – город Париж, округ Опера…
«Вот, паршивец! – невольно сжимая ладонь, подивился Доре, – оправиться ещё не успел и опять за своё!.. Черт, – по позвоночнику словно плеснули холодной водой, – откуда он только всё это знает?»
– Эй, руку-то отпусти!.. Это я, между прочим, тебя сюда на себе тащил, – освободившись, Симон энергично потряс онемевшую кисть.
– Интересно… – пряча руку под одеяло, жестко сжал губы Доре, – и когда же ты от меня всё это узнал? Когда тащил или позже?
– Да уж, от тебя узнаешь! Если бы не это… – Симон постучал себя пальцем по голове.
– Ты что, мысли читаешь?
– Куда мне! Я человек маленький – всего-то на всего санитар в госпитале. Но и у санитара может быть кое-что вот здесь, – Симон опять стукнул себя пальцем по лбу, – ты же свалился нам, как снег на голову, и сразу всем задал работу: врач тебя штопал, дамы обхаживали, а я, бедненький, высунув язык, носился по городу, собирая на тебя анкетные данные.
– Пришлось же тебе побегать, – пытаясь справиться с охватившей его дрожью, одними губами усмехнулся Доре.
– Да уж, пришлось, – согласился Симон, – после того шухера в «Сеюше» все твои друзья стали почему-то жутко неразговорчивыми. Хотя я всё-таки выудил из них парочку пикантных историй. Может, мне в журналисты податься, а?
– Попробуй… Мои документы в комендатуре?
– Конечно. Где ж им ещё быть? Оставили себе на долгую память.
«Плохо, очень плохо, – ещё больше мрачнея, подумал Доре, – а чего я, собственно говоря, хотел? Чтобы про меня забыли? Если бы там, на улице пристрелили, то, действительно, уже забыли бы. А так… я у них теперь как заноза… Я здесь уже три недели… даже больше… за это время боши»…
– Ладно, не переживай, – видя, как посуровел мужчина, беззаботно тряхнул головой Симон, – их тоже пожалеть нужно. С паршивой овцы хоть шерсти клок.
«Клок? Какой там клок! Можно считать, что меня уже освежевали. Теперь и из страны не выпустят, и здесь хоть десять лет искать будут. Документов нет. Без документов далеко не уедешь… да если бы, и были, толку-то! Если меня здесь найдут, то арестуют всех», – странно, но почему-то до этого мысль о возможном аресте даже не приходила ему в голову. Подсознательно ему казалось, что прошедшие три недели непреодолимой чертой отделили его и от войны, и от опасности, и о бошей, которые в любой момент могли ворваться в этот дом.
«Кретин! Пижон несчастный! – не замечая, что комкает в кулаке одеяло, с запоздалым раскаянием подумал Доре, – чего стоило сдержаться? Заварил кашу, теперь другие расхлебывают!»
– Говорю, не переживай, – по-своему истолковал поведение больного Симон, – забрали твои документы? И черт с ними!
– Мне надо выбираться отсюда, – Жан приподнялся и попытался откинуть одеяло.
– Куда? – растерялся Симон, – Ты что, сдурел?!
– Я должен уйти.
– Ты должен лежать! – с неожиданной для него силой Симон повалил мужчину обратно и чуть ли не до подбородка натянул на него одеяло, – если ты встанешь, то опять свалишься. Мало с тобой возни было, так ещё и это!.. Здесь безопасно. Ясно тебе?
– Нет. Рано или поздно, но соседи увидят, что сюда часто ходит врач. Я не могу…
– Соседей здесь нет. У Этьены отдельный дом…
– Соседи всё равно могут…
– Ну и что? Мы давно дружим, часто заходим друг к другу в гости. Что тут такого? Теперь Этьена простудилась, поэтому Гаспар бывает здесь чаще, чем обычно. Ну и что? Медицинская карта в его кабинете оформлена на неё по всем правилам. Комар носа не подточит. А если кто не поверит, то одного взгляда на неё достаточно.
– На кого?
– На Этьену! От неё за это время одни глаза остались! Ты думаешь, легко ей было, когда ты здесь?…