— Ползком, — ответил брат Иосиф с блаженной улыбкой, а сестра Мария кивнула. — Во время отлива.
Не обращая внимания на охи и ахи за спиной, Доминика стиснула зубы. Если для того, чтобы доставить послание, нужно ползти, она поползет.
— А когда будет отлив? — терпеливо спросил Гаррен.
— Завтра в полдень. Но святилище наше очень маленькое. За раз его можно посетить только троим. Дайте-ка я вас пересчитаю. — Брат Иосиф обошел паломников, дотрагиваясь до их носов и по очереди загибая пальцы. Сбившись со счета, он начал заново и, когда его усилия наконец увенчались успехом, улыбнулся. — Чтобы там побывали все, потребуется четыре дня.
Лорд Ричард, заулыбавшись, чуть ли не облизнулся, а Доминику пробрала дрожь. Им нельзя ждать так долго. В любой из этих четырех дней он может убить их.
Рядом послышался слабый, дрожащий голос:
— Пожалуй, теперь я бы прилегла.
Доминика бросилась к сестре, устыдившись, что, пусть всего на мгновение, но позабыла о ней. Гаррен оказался быстрее. Подхватив монахиню, он понес ее к хижине. Она обмякла у него на руках.
— Отнесите сестру Марию ко мне, — сказал брат Иосиф.
Доминика пошла вслед за ним в хижину, возле которой на треснутой деревянной скамье были разложены памятные сувениры.
Свинцовые перья. Тяжелые, как груз у нее на сердце.
Хижина представляла собой глинобитную сараюшку для временных ночевок паломников, а в закутке брата Иосифа не было ничего, даже очага. Только круглая толстая свеча на железном штыре в углу да охапка соломы на земляном полу — ровно напротив маленького квадратного окошка, из которого была видна усыпальница.
— Так он подает мне сигнал, — сказал брат Иосиф, зажигая драгоценную свечу, — когда ему что-нибудь нужно.
Доминика расстелила поверх соломы свой балахон, а Гаррен бережно опустил на него сестру, чтобы она лежала с видом на остров, к которому так долго и тяжело шла.
— Я буду снаружи, — сказал брат Иосиф и оставил их одних.
За ее спиной надежным живым щитом сидел Гаррен. Она давно не воспринимала его, как Спасителя, однако каким-то странным образом, но он ее спас. Спас от глупых иллюзий. А она даже не сказала ему спасибо. Теперь, когда Доминика молилась за здоровье сестры, она уже не верила в то, что Господь ее слышит. Она верила только в то, что могла сделать сама: доставить послание, которое привлечет убийцу к ответу.
— Послание у вас? — прошептала она.
Он кивнул и задержал на ней взгляд.
— Доминика, когда мы вернемся, можно сделать так, что…
— Пост? Ну нет. Поститься я сегодня не буду! — взревел снаружи лорд Ричард. — У меня разбиты ноги! Лучше принеси в эту лачугу еды.
Вздохнув, Гаррен встал и расправил плечи.
— Мне нужно идти.
Доминика в который раз восхитилась тем, с каким терпением он — неверующий — возится с пилигримами и несет на себе бремя лидерства.
Когда он ушел, на его место проскользнула Джиллиан. Благодарная за ее молчаливую поддержку, Доминика сняла с головы сестры черное покрывало и развязала белоснежный монашеский плат. По соломе рассыпались тонкие пряди поблекших волос. Вдвоем они осторожно раздели ее и накрыли подаренным Джиллиан покрывалом. Сестра так исхудала, что ее тело под покрывалом было почти незаметно.
Иннокентий, улегшись рядом, подсунул свой холодный нос под ее руку, и сестра медленно почесала его за ухом. Она была так слаба, что казалось, жизнь теплится только в кончиках ее пальцев.
Зашел Лекарь. Руки его были пусты, и Доминика поняла, что подогретого вина сегодня не будет. Джиллиан подвинулась в сторону, чтобы он смог проверить лоб сестры и дотронуться до ее узкого запястья, где тоненькой ниточкой еще билась жизнь.
— Она поспит, и ей станет лучше, — произнесла Доминика, будто по-прежнему верила в то, что ее желания могут воплотиться в жизнь.
— Дай-то Бог. — В его глазах, за набрякшими веками, стояла горькая правда. Лучше сестре Марии уже не будет.
Джиллиан, обняв ее, вышла, и Доминика осталась наедине с затрудненным дыханием сестры и скорбным взглядом Иннокентия.
Ребенком она часто расправляла пальцы поверх ладони сестры и мечтала, чтобы на ее среднем пальце появилась такая же мозоль и вмятинка, продавленная пером. Теперь, в тусклом свечном свете, она увидела, что ее кисти переросли любимые руки, а маленькая шишечка на костяшке могла сравниться с той, что была у сестры.
Перешептывания, которые доносились из смежного помещения, мало-помалу затихли и сменились шелестом волн. Паломников сморил сон. Через окошко в стене были видно, как тучи сгущаются на потемневшем небе, закрывая луну и звезды. В ночи мерцал только неяркий огонек фонаря, оставленного навечно гореть над костями Ларины.
Сидя у стены, Доминика не заметила, как задремала. Разбудил ее голос сестры. За дни бесконечного, истерзавшего ее горло кашля, он изменился почти до неузнаваемости, но произносил неизменные, знакомые как молитва, слова.
— Это случилось одним летним утром. Взошло солнце, и меня, тогда еще послушницу, отправили открыть ворота.
Доминика улыбнулась. История перенесла ее в детство, когда мир вокруг был незыблем.
— Не надо сегодня историй. Ты слишком устала.
Словно не услышав ее, сестра Мария продолжала. Ее тихий голос был едва различим за шорохом моря.
— Я подошла к воротам и увидела корзинку, накрытую платком.
— С яблоками, — по привычке дополнила Доминика. — Как в истории Моисея.
— Накрытую синим, как герб Редингтонов, платком.
Доминика напрягла слух. Не иначе, она ослышалась.
— Синим, как мои глаза, — поправила она.
— Я рассказала тебе не все, Ника.
Волоски на ее шее встали дыбом. Она оттолкнулась от стены и заглянула сестре в глаза.
— О чем ты не рассказала?
Снаружи с монотонным шелестом наползали на берег волны. После долгого молчания сестра ответила:
— Той молодой и глупой девушкой была я.
Наверное, она переутомилась. Или неправильно расслышала за шумом прибоя. Доминика наклонилась ближе.
— Что ты имеешь в виду?
— Я твоя мать.
Непостижимо… Мир остановился, а волны продолжали шуметь. У нее закружилась голова, как если бы она, рискуя упасть, балансировала на краю пропасти.
— Моя мать? — пискнула она как безмозглый щегол. — О, ты, конечно, всегда была для меня матерью…
— Доминика. Ты моя родная дочь.
Она опустила голову на плечо сестры — нет, на плечо своей матери. Женщины, которая любила ее больше всех на свете. Теперь-то она поняла, почему.
— Все это время… Все это время ты была рядом. А я ничего не знала.
На ее макушку легла маленькая рука.
— Ты чувствовала, догадывалась в душе. Я не думала, что когда-нибудь ты узнаешь.
Жизнь сестры, ее собственная жизнь, все в этом мире оказалось не таким, как она представляла. У нее была мать, а значит…
— Кто был… — Моим отцом. Она сглотнула, не в силах произнести эти два слова. — Кто он, тот человек?
Волны трижды наплывали на берег и уползали прочь, прежде чем сестра ответила.
— Джон. Граф Редингтон. — Она убрала волосы у Доминики со лба. — Ты унаследовала его глаза.
— Отец лорда Уильяма? — Светловолосый великан, который когда-то давно восхищался тем, как она выписывает своим детским почерком слова молитвы. Pater noster, qui es in cailis … — Но как… — Она запнулась, не зная, как выразиться.
По виску сестры скатилась и исчезла в истонченных волосах слезинка.
— Он так интересовался нашими трудами. Не просто как патрон. Глубже. Когда он захотел научиться писать, настоятельница выбрала меня. Мы стали проводить много времени вместе. Сидели, изучали буквы. Наедине.
Наедине. Так близко, что между ними возник тот таинственный дух. Как между нею и Гарреном.
— Когда я поняла, что беременна тобой, то спрятала живот под балахоном пилигрима и отправилась к Блаженной Ларине за советом и помощью. И она сказала мне оставить тебя.
— Значит, я родилась здесь? Но как я очутилась в монастыре?