— Вернись немедленно! — вскричала она и подхватила юбки, чтобы броситься за ним следом, но Спаситель удержал ее за руку.
— Он терьер. Не будете же вы бегать за ним всякий раз, когда ему вздумается поиграть в догонялки. — Губы Спасителя дрогнули в улыбке.
— Но он может потеряться! Он же никогда не бывал за пределами монастыря. — Как он найдет дорогу назад, если даже его владелица не представляет, где они находятся? И половины дня не прошло, как они в пути, а окружающий мир уже пугает ее.
Лай Иннокентия затих где-то вдалеке, а Вдова, которая шла позади, засмеялась.
— Надо было наказать ему, чтобы добыл нам ужин.
— Но он так любит репу… — чуть не плача, проговорила Доминика. Вспомнив, сколько раз ее питомца заставали в огороде с носом, выпачканным в земле, она закусила губу. Вдруг он не вернется? — Где он найдет репу, если убежит?
Теплые пальцы Спасителя все еще держали ее за запястье.
— Пусть побегает на воле. Ничего с ним не станется.
— А если он не вернется? Кто будет о нем заботиться? — Скорее бы вернулась сестра. Она-то ее понимает.
— Пес, у которого оторвано ухо, в любом случае не пропадет, — ответил он, так и не отпуская ее. Под его пальцами пульс ее забился чаще.
Она с грустью вспомнила, как его единственное ушко стояло торчком, напоминая рог единорога, как оно подрагивало, когда он гонялся за своим хвостом. Если он пропадет, как ей пережить эту потерю?
Подошла сестра Мария, и пока Спаситель усаживал ее в седло, Доминика сбивчиво поделилась с ней своим горем.
— Если ему суждено вернуться, Господь приведет его назад. Лучше скажи, ты о нем помолилась?
Доминика пристыженно покачала головой. Она не знала, есть ли у Всевышнего время отвлекаться на поиски пропавших собак.
К ним приблизился оруженосец — миловидный юноша, своими белокурыми локонами напоминавший ангелов на фресках. Смерив Доминику ироничным взглядом, он выпятил грудь и подошел к Спасителю вплотную, всем своим видом демонстрируя, что он здесь не последний мужчина. Наверное, ему хочется доказать, что он уже взрослый, подумалось Доминике.
— Сэр Гаррен, нам пора идти. Мы же не будем сидеть и ждать, когда вернется собака?
Сэр Гаррен — хотя было сложно даже мысленно называть его таким именем — улыбнулся, обнаруживая терпение, которого ему хватало на всех, кроме нее.
— Мы будем сидеть здесь, покуда я не решу иначе. — В его интонации прозвучали стальные нотки — чуть слышные, но вполне ощутимые для того, чтобы и Саймон, и все остальные вспомнили, кого они выбрали главным и чьих приказов должны слушаться. — Почему бы тебе, юный Саймон, не обойти кусты и не проверить, все ли на месте?
И юный оруженосец с пылающими ушами зашагал к леску.
Не прошло и минуты после его ухода, как из молодой пшеницы высунулась лохматая запыхавшаяся мордочка со свисающим из пасти розовым языком. Подбежав к Доминике, пес волчком закружился вокруг нее, вымаливая прощение, и она подхватила его на руки и крепко прижала к груди.
— Плохой, плохой пес.
Сестра Мария, наклонившись, почесала его за ухом.
— Не надо, не хвали его, — нахмурилась Доминика. — Пусть запомнит, что убегать нехорошо.
— Вот видишь, дитя, все обошлось. Ты должна не терять веры.
В Бога или в Спасителя, который дал Иннокентию время вернуться?
— Вот. — Доминика протянула сестре кудлатый клубок шерсти. — Держи его у себя и не отпускай.
Монахиня вопросительно взглянула на Спасителя.
— Лошади не любят собак, дитя мое.
— Рукко относится к ним вполне терпимо, — ответил он. Легкая улыбка витала вокруг его губ.
— Хорошо, но до самого Корнуолла верхом он не поедет, — предупредила сестра, устраивая, однако, Иннокентия перед собой, и когда паломники продолжили путь, он утомленно раскинулся у нее на руках.
И не угадаешь, откуда ждать угрозы, думала Доминика, споро шагая вперед, словно от тревог можно было убежать. Она знала, что в путешествиях случаются ужасные напасти, вроде нападения диких кабанов или даже драконов, но и не предполагала, что может потерять Иннокентия.
Спаситель поравнялся с нею и сбавил шаг.
— Не тревожьтесь вы так за своего пса. — Голос его был согрет нотками сдержанного веселья. — Судя по его оторванному уху, рос он не в монастыре и до вашей с ним встречи многое повидал.
Украдкой на него оглянувшись, Доминика поймала себя на мысли, что чем чаще она на него смотрит, тем сложнее представлять его с ангельскими крылами за спиной.
— Как и вы.
Он не нахмурился, но его лицо переменилось, будто подернулось непроницаемой пеленой.
— Как любой солдат.
Он был далеко не «любым солдатом», однако разговоры о его особенных отношениях с Господом, похоже, раздражали его.
— Вы много поездили по свету?
— Достаточно. — Он был по-монашески скуп на слова.
— Расскажите мне о Божьем мире.
— Вы никогда не выходили за пределы монастыря?
— Только в замок. — Об этих визитах Доминика предпочитала не вспоминать. Точнее, только о тех, когда она сталкивалась с лордом Ричардом. — А это правда, что за морями живут драконы?
— Дальше Франции я не заезжал. Спросите Вдову Кроптон, у нее получается описывать дальние страны лучше меня. — Улыбка смягчила резкие черты его лица. В отличие от суровых святых, он, кажется, терпимо относился к человеческим слабостям. Только ей одной он не делал поблажек. — Но не будем об этом. С очаровательной леди не принято беседовать о войне, тем более таким погожим летним днем.
Доминика подозрительно на него покосилась. Уж не насмешничает ли он над нею? Но нет, глаза его смотрели по-доброму и уже не сердито, и тогда она — хоть и не была леди — приосанилась и перебросила косу через плечо, на миг призадумавшись, не впала ли она во грех тщеславия.
— А о чем принято беседовать с леди? — спросила она. — У нас в монастыре не дозволены праздные разговоры. — Настоятельница отчитывала Доминику всякий раз, когда она открывала рот. Когда же она писала, пергамент безропотно принимал любые ее слова.
— О красотах природы. — В его голосе появилась хрипотца. — Или о красоте ее глаз.
Изумленная, она остановилась и подняла на него голову. И натолкнулась на взгляд темно-зеленых глаз, опушенных длинными, густыми ресницами. Этот взгляд завораживал ее, проникал в самое нутро, обволакивал ее сердце.
Повинуясь инстинкту, она обратила взор на истертые камни дороги, и ноги снова понесли ее вперед.
— Матушка Юлиана называет мои глаза дьявольскими.
Он проворчал что-то неразборчивое.
— Такого не позволит себе ни один истинный рыцарь. Скорее, он сравнит ваши глаза с мерцающей синевой предрассветного неба.
— А ваши похожи на зеленую листву, сквозь которую проглядывает бурая кора деревьев.
У него вырвался резкий, как пощечина, смешок. Видимо, она опять ляпнула что-то невпопад.
— Вот уж не ожидал такого ответа, — улыбнулся он.
Ну, по крайней мере, она его не рассердила.
— Почему? Вы описали мои глаза. Разве я не должна была описать ваши?
— Нет. Вам следовало засмущаться и покраснеть.
И она засмущалась и покраснела.
— Мне редко доводилось беседовать с мужчинами, и я не знаю всех правил. Уж очень они, мне кажется, причудливые.
Он сощурился на солнце.
— Мир вообще довольно причудлив.
— Вот поэтому мое место в монастыре. Хотите, поговорим о Боге? — с надеждой спросила она. — Эта тема будет приятна для нас обоих.
— Только не для меня.
Монастырские правила касательно молчания были строгими, но позволяли избегать таких неловких ситуаций. Может, спросить о его родном доме и семье?
— Где прошло ваше детство?
Острый взгляд.
— Не имеет значения.
Она вспыхнула, но уже не от смущения. Ее обуял грех гнева.
— Я опять сказала что-то не то? Но вы сами предложили поговорить. Если краснеть да смущаться, то серьезного разговора у нас не получится.
Щекам стало жарко под его быстрым, обжигающим взглядом.