Через два часа, голодная и злая, я все еще металась у решетки – из домика стационара никто не показывался, к воротам так никто и не подъехал. Ни борзятников, ни киношников. Еще через час в стационаре открылась дверь и на свет Божий неторопливо вышел Тарик. Солнце ярко сияло – день обещал быть чудесным.
Тарик с удовольствием потянулся и, позевывая, направился кормить щенков.
- А? Что? Да они вот-вот будут, - возгласил он уверенно, – ты, главное, не волнуйся. Нам все равно завтракать еще надо. Тогда и поедем. Успеется.
Позвонили в «Белград», позвонили мистеру Пайнну. Тарик со вкусом жарил мясо из собачьего рациона, Мэй собирала падалицу. Завтракали. Кормили Джима. Время шло.
Наконец от ворот послышался долгожданный звук: сигналила машина. Я было выскочила, но сквозь яблоневые стволы и кроны блеснул алый лак «гольфа», и я снова скрылась в стационаре – поближе к Джиму. Тарик вышел встречать вместе с Мэй. Еще часок гуляли по саду вместе с Ричардом и Беатой, парами. К моему удивлению, Мэй и Джим были свежи, как дети, и упивались всем: ласковым золотом солнца, запахом яблок, играми борзых, то носившихся друг за другом кругами, то пускавшихся наперегонки в длинные проскачки по аллеям. Валентина невозмутимо поднимала божественный нос к солнцу, но украдкой косилась на меня, и глаза ее лучились.
Однако нетерпение начинало одолевать всех. Кроме, пожалуй, Тарика. Я ничего не могла понять и постепенно приходила в отчаяние. В конце концов, это я все затеяла. Вызвала шестерых англичан, из которых пятеро были известными заводчиками борзых, членами Кеннел-клуба. Пообещала травлю зайца в угодьях. И что теперь?
- Тарик, - не выдержала я, - да что это, в самом деле! Где твои помощники? Где борзятники на машинах? Где, черт возьми, этот дурацкий ПАЗик? А киношники? Давай, звони всем. Хватит дурака валять, у тебя же первого будет неприятность. Не видать тебе больше гуманитарной помощи как своих ушей.
- А ну ее, - ответствовал Тариэл Варламыч с достоинством. – Не очень-то и хотелось. Обойдемся.
- А съемки? Ты же рассчитывал, что киношники на корма подкинут!
- Анют, успокойся, - посоветовал Тарик, безмятежный и рассудительный. – Они всегда так. А вот ты нервная какая-то. От этой мысли отдохни. Ну, гуляешь по саду – и гуляй. Щас подъедут.
И они в самом деле подъехали – но до полудня уже оставалось каких-то полчаса. Солнце стояло в зените, когда фургон, присланный охотобществом вместо ПАЗика и груженый Тариком и его псовыми и хортыми, а также несколько подтянувшихся к этому времени машин любителей борзых с питомцами, цугом отправились к отелю «Белград». Процессию замыкал алый «гольф» с Беатой и Ричардом. Джим решил ехать в фургоне, с борзыми, чтобы быть рядом с Леликом.
На ступеньках у входа в гостиницу сидели Мэй, Пат и Пам, а чуть поодаль нетерпеливо прохаживался Дик Пайн. По его неровной походке и резким поворотам на пятках видно было, что он еще не начал отдыхать от мысли увидеть травлю зайца в русских полях. Солнце припекало: первый день сентября – славный День знаний – выдался на редкость погожим, чтобы не сказать жарким.
Мы с Мэй и мистером Паем сели в «гольф», Пат и Пам – в одну из машин любителей. Фургон тронулся первым, за ним твердой рукой повела свой челн Беата, следом – все остальные. Когда процессия вырулила на Бородинский мост, Мэй вынула свою серебряную флягу, наполнила для меня серебряную рюмку:
Well, cheers, Anna! At last! At last! You cannot imagine how happy I am! Look – isn’t it your White Нouse over there? The place your heroic friends defended during those dark nights and days! 1
Ну… да, - сказала я. – Знаешь, Мэй, мне кажется, это было так давно.
Беата молчала – да и что сказать! Что ее миллионер послал на баррикады пару УАЗов с водкой и пирожками? Ричард обернулся ко мне:
- Невозможно представить, что здесь стояли танки. А напротив – безоружные люди. Мэй читала мне ваше письмо, Анна.
It’s unbelievable! 2Русские – героический народ.
- Но не слишком пунктуальный, - заметил мистер Пайн.
- Oh shut up, Dick, would you, 3- сказала Мэй.
Мы выехали на кольцевую и довольно скоро свернули на какую-то магистраль. Машина следовала за фургоном, и его синяя корма с задней дверью по-прежнему колыхалась у нас перед глазами. Дверь была заперта снаружи на задвижку – иного способа закрыть ее не было, так что Тарик и Джим с дюжиной борзых до самого конца пути вынуждены были оставаться добровольными узниками.
Я задремала, открыла глаза, и тут мне показалось, что синий фургон впереди ведет себя как-то странно. Я присмотрелась. И точно: фургон слегка подпрыгивал и заметно покачивался, причем не в такт дорожным выбоинам. Сквозь мерный гул магистрали мне послышались глухие удары. Неужели изнутри?
- Валентина, - сказала я наконец, - посмотри, что там, впереди? По-моему, что-то не так.
Раздался звон разбитого стекла, на асфальт прямо перед нами брызнули осколки, и из бокового окошка под крышей синего фургона высунулся могучий кулак Тарика. В нем была зажата какая-то железка – может быть, монтировка. Он бросил ее, направив так, что чудом не попал нам в лобовое стекло. Вслед за этим из отверстия донесся рев.
- Обгоняй, - крикнула я Валентине, - скорей обгоняй фургон и останавливай у обочины – подай какой-нибудь знак водителю, ну, как у вас там принято - аварийку включай, что ли! Давай! Там что-то случилось! А! Да ведь они заперты! На задвижку!! Снаружи!!! Там же дышать нечем! А солнце-то! Ведь жара!
Валентина совершила маневр, и фургон пристал к обочине. Я выскочила и, крикнув водителю, чтобы помогал, бросилась назад, поднялась на скобе подножки и дотянулась наконец до запора синей двери. Полоса металла неожиданно легко скользнула в пазах, и дверь распахнулась. Мне показалось, что из фургона вырвалось облако нагретого пара.
Вслед за ним показался Тарик – в одних трусах. Его мощное тело блестело, будто его только что окатили ведром воды, по плечам и груди стекали струйки. Прилипшие к голове буйные кудри казались совсем черными. Он дышал тяжело, с наслаждением. Говорить не мог. За ним появился Джим – обнаженный до пояса и тоже мокрый. На руках его висело безжизненное тело Лелика.
К фургону уже подбегал мистер Пайн, за ним подоспели любители борзых и киношники. Через несколько минут собаки были разложены на пожухлой траве в тени ельника, подальше от обочины, чтобы не дышали бензином. Джим и Тарик сидя прислонились к стволу. Над ними стоял Пайн и обмахивал своей кожаной курткой распростертого Лелика. От теплового удара в синей душегубке больше всех пострадал именно он. Остальные борзые уже поднимались на ноги, ходили, свесив узкие головы на длинных шеях, некоторые даже порывались играть. Недвижного Лелика отливали из ведра – откуда-то взялась и вода.
Англичане в беде собрались вместе – сгруппировались под елками вокруг безутешного Джима – и недружелюбно поглядывали вокруг. Когда я подошла с валокордином, Мэй, насупясь, поджала губы – то ли скорбно, то ли враждебно. Я протянула пузырек мистеру Пайнну. Из всех «охотников» – русских и анличан – он казался самым надежным. Хладнокровно, четко, методично он организовал и контролировал акцию спасения. Собственно, благодаря ему все было еще поправимо. Вот только Лелик…
Но валокордин помог. Через несколько минут жалкое, облепленное мокрой белой шерстью тело, укрытое от переохлаждения курткой Пайнна, шевельнулось. Маленькая хортая встала на ноги, пошатываясь, отошла на несколько шагов и пописала. В стане англичан раздались радостные клики.
- Well, - сказал Дик Пайн, поглаживая Лелика, - well, well. We should return, I suppose. It would be a crime to let the dogs hunt in such a state. They need immediate medical help now, not a run. 1
Я подошла к Тарику. Он собирал собак по поляне.
- Слушай, ты понял, что мы наделали? Понял, что теперь будет?
- Нет, а что? Все путем. Собачки в порядке – вон как прыгают. Лелика, пожалуй, побережем, а остальные… Смотри, да они просто молодцом.