— Где Анферовы? — сказала баба. — Анферовы еще с утра уехали. А это либо Марьи Николаевны, либо Ивановы.
— Он говорит женщина, а Марья Николаевна — барыня, — сказал дворовый человек.
— Да вы знаете ее, зубы длинные, худая, — говорил Пьер.
— И есть Марья Николаевна. Они ушли в сад, как тут волки-то эти налетели, — сказала баба, указывая на французских солдат.
— О, Господи помилуй, — прибавил опять дьякон.
— Вы пройдите вот туда-то, они там. Она и есть. Всё убивалась, плакала, — сказала опять баба. — Она и есть. Вот сюда-то.
Но Пьер не слушал бабы. Он уже несколько секунд, не спуская глаз, смотрел на то, что делалось в нескольких шагах от него. Он смотрел на армянское семейство и двух французских солдат, подошедших к армянам. Один из этих солдат, маленький, вертлявый человечек, был одёт в синюю шинель, подпоясанную веревкой. На голове его был колпак и ноги были босые. Другой, который особенно поразил Пьера, был длинный сутуловатый, белокурый, худой человек с медлительными движениями и идиотическим выражением лица. Этот был одет в фризовый капот, в синие штаны и большие, рваные ботфорты. Маленький француз, без сапог, в синей шинели, подойдя к армянам, тотчас же, сказав что-то, взялся за ноги старика, и старик тотчас же, поспешно стал снимать сапоги. Другой в капоте остановился против красавицы армянки и молча неподвижно, держа руки в карманах, смотрел на нее.
— Возьми, возьми ребенка, — проговорил Пьер, подавая девочку и повелительно и поспешно обращаясь к бабе. — Ты отдай им, отдай! — закричал он почти на бабу, сажая закричавшую девочку на землю, и опять оглянулся на французов и на армянское семейство. Старик уже сидел босой. Маленький француз снял с него последний сапог и похлопывал сапогами один о другой. Старик всхлипывая говорил что-то, но Пьер только мельком видел это; всё внимание его было обращено на француза в капоте, который в это время, медлительно раскачиваясь, подвинулся к молодой женщине и, вынув руки из карманов, взялся за ее шею.
Красавица армянка продолжала сидеть в том же неподвижном положении с опущенными, длинными ресницами и как будто не видала и не чувствовала того, что делал с нею солдат.
Пока Пьер пробежал те несколько шагов, которые отделяли его от французов, длинный мародер в капоте уже рвал с шеи армянки ожерелье, которое было на ней, и молодая женщина, хватаясь руками за шею, кричала пронзительным голосом.
— Laissez cette femme![304] — бешеным голосом прохрипел Пьер схватывая длинного сутуловатого солдата за плечи и отбрасывая его. Солдат упал, приподнялся и побежал прочь. Но товарищ его, бросив сапоги, вынул тесак и грозно надвинулся на Пьера.
— Voyons, pas de bêtises![305] — крикнул он.
Пьер был в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил, и в котором силы его удесятерялись. Он бросился на босого француза и, прежде чем тот успел вынуть свой тесак, уже сбил его с ног и молотил по нем кулаками. Послышался одобрительный крик окружавшей толпы и в то же время из-за угла показался конный разъезд французских уланов. Уланы рысью подъехали к Пьеру и французу и окружили их. Пьер ничего не помнил из того, что было дальше. Он помнил, что он бил кого-то, его били, и что под конец он почувствовал, что руки его связаны, что толпа французских солдат стоит вокруг него и обыскивает его платье.
— Il a un poignard, lieutenant,[306] — были первые слова, которые понял Пьер.
— Ah, une arme![307] — сказал офицер и обратился к босому солдату, который был взят с Пьером.
— C’est bon, vous direz tout cela au conseil de guerre,[308] — сказал офицер, И вслед за тем повернулся к Пьеру: — Parlez-vous français, vous?[309]
Пьер оглядывался вокруг себя налившимися кровью глазами и не отвечал. Вероятно лицо его показалось очень страшно, потому что офицер что-то шопотом сказал, и еще четыре улана отделились от команды и стали по обеим сторонам Пьера.
— Parlez-vous français?[310] — повторил ему вопрос офицер, держась вдали от него. — Faites venir l'interprête.[311] — Из-за рядов выехал маленький человечек в штатском русском платье. Пьер по одеянию и говору его тотчас же узнал в нем француза из одного московского магазина.
— Il n’a pas l’air d’un homme du peuple,[312] — сказал переводчик, оглядев Пьера.
— Oh, oh! ça m’a bien l’air d’un des incendiaires, — сказал офицер. — Demandez lui ce qu’il est?[313] — прибавил он.
— Ти кто? — спросил переводчик. — Ти должно отвечать начальство, — сказал он.
— Je ne vous dirai pas qui je suis. Je suis votre prisonnier. Emmenez-moi,[314] — вдруг по-французски сказал Пьер.
— Ah! Ah! —проговорил офицер нахмурившись. —Marchons![315]
Около улан собралась толпа. Ближе всех к Пьеру стояла рябая баба с девочкою; когда объезд тронулся, она подвинулась вперед.
— Куда же это ведут тебя, голубчик ты мой? — сказала она. — Девочку-то, девочку-то куда я дену, коли она не ихняя! — говорила баба.
— Qu’est ce qu’elle veut, cette femme?[316] — спросил офицер.
Пьер был как пьяный. Восторженное состояние его еще усилилось при виде девочки, которую он спас.
— Ce qu’elle dit? — проговорил он. — Elle m’apporte ma fille que je viens de sauver des flammes, — проговорил он. Adieu![317] — и он, сам не зная, как вырвалась у него эта бесцельная ложь, решительным, торжественным шагом пошел между французами.
Разъезд французов был один из тех, которые были посланы по распоряжению Дюронеля по разным улицам Москвы для пресечения мародерства и в особенности для поимки поджигателей. которые, по общему, в тот день проявившемуся, мнению у французов высших чинов, были причиною пожаров. Объехав несколько улиц, разъезд забрал еще человек пять подозрительных русских, одного лавочника, двух семинаристов, мужика и дворового человека и нескольких мародеров. Но из всех подозрительных людей, подозрительнее всех казался Пьер. Когда их всех привели на ночлег в большой дом на Зубовском валу, в котором была учреждена гауптвахта, то Пьера под строгим караулом поместили отдельно.
—————
ПЕЧАТНЫЕ ВАРИАНТЫ.
При проверке печатных вариантов по двум изданиям 1868—1869 гг. важно помнить, во избежание недоразумений, что во 2-м издании один только IV том печатался не у Риса, а в типографии Мамонтова, и имеет помету «издание второе» лишь на обложке, а не на титульном листе (как все тома, печатавшиеся у Риса); так как обложка обычно не сохранялась, то отличить 2-е издание этого тома можно только по нашему указанию на типографию. Настоящий том романа как раз обнимает собою по изд. 1868 г. весь IV и половину V тома.
Из вариантов I и II тома достаточно выяснилось, что в изд. 1873 г., как общее правило, все французские слова и фразы заменены русскими и введены прямо в текст, тогда как в изд. 1868 и 1869 гг. в тексте дан французский язык, а переводы всегда под строкой; поэтому в дальнейшем мы не отмечаем самого факта разницы языков, за исключением тех случаев, когда изд. 1873 г. дает кроме русского слова также и французское.
Варианты чисто грамматические, в роде: «не проиграл битву (битвы)» «устраивал», «устроивал» и т. п., не отмечались, кроме тех случаев, когда в подобных особенностях можно было уловить или авторское своеобразие или старинную манеру выражаться («противоположность», «противуположность»).
304
— Оставьте эту женщину!
305
— Ну, ну! Не дури!
306
— Поручик, у него кинжал,
307
— А, оружие!
308
— Хорошо, хорошо, на суде все расскажешь,
309
— По французски знаешь?
310
— По французски знаешь?
311
— Позовите переводчика.
312
— Он не похож на простолюдина,
313
— О, о! он очень похож на поджигателя. Спросите его кто он?
314
— Я не скажу вам, кто я. Я ваш пленный. Уведите меня,
315
— А! А! — Ну, марш!
316
— Чего ей нужно?
317
Чего ей нужно? Она несет дочь мою, которую я спас из огня. Прощай!