Оставаясь министром обороны, Ярузельский под настойчивым давлением С.Кани еще в феврале 1981 года принял должность премьера. Он хорошо понимал все сложности такого поста в стране, находившейся в тяжелейшем экономическом кризисе. Поэтому поставил перед Каней условие — предоставить свободу действий правительству.
В конце концов Кане пришлось уйти. Опыт пребывания Ярузельского в должности премьера помог ему на новом посту первого секретаря ЦК ПОРП, но он оставил за собой Министерство национальной обороны и портфель главы правительства, сосредоточив в своих руках всю полноту власти. Это серьезно ослабило его позиции. Будучи премьером и первым секретарем партии, он автоматически исключил возможность любой критики деятельности правительства. Работа в кабинете занимала львиную долю его времени и усилий, на руководство партией у него почти ничего не оставалось.
Отсутствие гражданского опыта вело к тому, что Ярузельский пытался руководить партией по-военному: приказами, не подлежавшими обсуждению.
Все это совпало с кануном введения военного положения, то есть с самым напряженным периодом в жизни Польши. А то, что я рассказываю о переменах в высших эшелонах польской власти, важно для понимания другого вопроса, вокруг которого до сих пор ломаются копья. Речь идет об истинных причинах введения военного положения. Накопилось столько разных домыслов и измышлений, что необходимо внести ясность. Я считаю себя достаточно компетентным в этом вопросе. И вот почему.
В 1980-1981 годы я находился, можно сказать, в самом центре событий, собирая максимальное количество информации из всех возможных источников и докладывая в Центр свои выводы и соображения. Так получилось, что моей главной задачей как представителя КГБ было исчерпывающее информирование советского руководства об обстановке в Польше. Остальные аспекты моих обязанностей в создавшихся условиях как бы отходили на второй план. Скажу, что, как профессиональному разведчику, мне эта задача была больше всего по душе. Весь предшествующий период я продуктивно использовал для установления полезных связей и знакомств, завел много друзей, с которыми установились доверительные отношения. Время шло, и отдельные из моих знакомых выдвинулись на важные позиции в партийном и государственном аппарате, а мои отношения с ними оставались прежними. Мы часто встречались, обменивались оценками ситуации, делали совместные прогнозы и так далее. Это помогало правильно ориентироваться в хитросплетениях событий. Я оказался среди советских представителей в Польше наиболее информированным не только потому, что пользовался возможностями своих контактов с МВД ПНР. В моем распоряжении оказались знания и опыт друзей вне МВД, которые вносили серьезные коррективы в порою слишком ведомственно окрашенную информацию правоохранительных органов и профессионально зауженную тенденциозность оценок служб безопасности, не обладавших достаточной политической глубиной.
Обязанный оперативно информировать руководство КГБ, я довольно часто вел телефонные разговоры с Ю.В.Андроповым, из которых черпал представление о его очень глубоких знаниях происходящих в Польше событий.
Тесный контакт с советским послом Б.И.Аристовым, который поддерживал постоянную связь с министром иностранных дел А.А.Громыко, позволял мне быть в курсе оценок советского МИД. Было известно также о тесном взаимодействии Ю.В.Андропова, А.А.Громыко и министра обороны Д.Ф.Устинова. Понимая это, мы с послом стали готовить совместные доклады за двумя подписями. Такая практика позволяла обстоятельно и всесторонне взвешивать все обстоятельства и факты, которые становились нам известны и по линии посольства, и по линии представительства КГБ. Самым тесным был мой контакт с представителем в Польше главного командования объединенных вооруженных сил Варшавского договора генералом армии А.Ф.Щегловым, который, естественно, был в курсе позиций нашего высшего военного командования. Он иногда присоединялся к нашим совместным с послом докладам в Центр, особенно когда речь заходила о военных проблемах. В наиболее сложные моменты развития обстановки в Польшу приезжал главнокомандующий объединенными вооруженными силами Варшавского договора маршал В.Г.Куликов, который сразу же встречался с послом и мною. Я обстоятельно ориентировал его по важнейшим аспектам обстановки, избегая, разумеется, ссылок на источники моей осведомленности. У нас с маршалом сложились добрые отношения, и я сохранил об этом человеке самое положительное впечатление. Наконец, и командующий Северной группой советских войск генерал-полковник Ю.Ф.Зарудин получал у нас подробную информацию, прежде всего, конечно, по проблемам безопасности советских воинских контингентов и обстановки вокруг них. Юрий Федорович производил впечатление не только высококвалифицированного военачальника, но и человека, хорошо понимающего политические и международные аспекты польского кризиса.
Только с военным атташе генерал-майором Фоменко тесные деловые отношения как-то не складывались. Может быть, в этом сыграло роль известное соперничество между ГРУ, которое он представлял, и внешней разведкой КГБ. Но и сами военные коллеги — Куликов и Щеглов — не жаловали военного атташе, информация которого по моей, может быть, и недостаточно компетентной оценке, страдала некоторой военной «зашоренностью» и не всегда учитывала социальные и экономические факторы польского кризиса.
Я так подробно излагаю тогдашнюю расстановку сил в разных представительских учреждениях Советского Союза, чтобы читателям были ясны и убедительны мои свидетельства по одному, пожалуй, самому кардинальному аспекту тогдашних польских событий, отзвук которых и по сей день продолжает будоражить общественное мнение в Польше и за ее пределами. Имею в виду то, что всячески муссируется утверждение, будто введение военного положения было вынужденной мерой для предотвращения нависавшей тогда над страной угрозы ввода советских войск.
Да, введение военного положения, действительно, было вынужденной мерой, но обусловлена была она совершенно другими причинами. И главная из них: к концу 1981 года развитие внутриполитического положения в Польше привело к реальной опасности возникновения междоусобной братоубийственной войны. Экстремисты, используя в качестве прикрытия своей подрывной деятельности профсоюзное движение «Солидарность», организовали яростную кампанию не только против коммунистов. Все громче раздавались призывы вешать на телеграфных столбах тех, кто не хотел поддерживать их «программу», в том числе либеральных политических деятелей различной окраски, командный состав армии, сотрудников органов безопасности и милиции. Возникали подпольные отряды боевиков, распространялись нелегальные инструкции об организации диверсий и проведении террористических актов. На 17 декабря 1981 года намечалась всеобщая забастовка, которую экстремистские элементы призывали превратить в вооруженное восстание с целью насильственного захвата власти. В этих условиях единственной возможностью предотвратить национальную катастрофу и неизбежные при этом жертвы было решение о введении военного положения.
Что касается «вторжения» наших войск, то от различных источников польской и нашей внешней разведок мы знали, что эту угрозу раздували западные подрывные центры. Их целенаправленная и массированная дезинформация преследовала двоякую цель: во-первых, запугать польскую общественность, и прежде всего польское руководство, а во-вторых, спровоцировать Кремль на такой необдуманный шаг, чреватый непредсказуемыми последствиями. В этом, кстати, было заинтересовано главным образом ЦРУ, планировавшее в случае успеха подобной провокации целую программу ответных мер. Наша внешняя разведка располагала достоверной информацией об этих планах.
В одном Лэнгли и его пособники преуспели: им удалось вызвать у многих польских руководителей страх перед «вторжением» советских вооруженных сил. Объективно этому способствовало то обстоятельство, что наши военные проводили определенные мероприятия по защите своих объектов на случай, если бы обстановка в этой дружественной, стратегически очень важной стране приняла непредвиденный оборот.