— Жив, товарищ Драваи?
— Все кости ноют, значит, жив.
— Митя, вперед!
Шофер действительно и в крепости снежного покрова хорошо разбирался, и силу ветра неплохо определял, но на этот раз он все же чуть-чуть ошибся: снег в поле оказался недостаточно прочным. Стоило хотя бы на минуту задержаться или затормозить, и «виллис» сразу мог провалиться по самые оси. Но пока он безостановочно мчался, все оставалось в порядке. В одном шофер был абсолютно прав: самое большее, чем они тут рисковали, — это свернуть себе шею. Несомненно, так бы и получилось, если бы «виллис» наскочил случайно на какой-нибудь притаившийся под снегом пень или остов покореженного в бою танка.
— Жми, Весна, жми! Будь умницей и давай смело вперед! Возьмешь барьер — получишь вот этакий кусище сахару! С твою голову!
Пока шофер подбадривал таким образом свою машину, словно это была казацкая лошадь, Балинт оглядывал растянувшуюся на несколько километров вдоль шоссе артиллерийскую колонну. Ни гигантская гора, ни ревущий океан никогда не представляли собой столь целеустремленной силы, как эта артиллерийская часть на марше, тяжело, медленно и неодолимо продвигавшаяся к своей цели. Она твердо знала и то, куда идет, и то, что неизбежно этой цели достигнет.
Огромные, замаскированные зеленым брезентом орудия напоминали обряженных в полотнища допотопных чудовищ. Их тянули гусеничные тягачи, да еще на всякий случай шагали рядом по восемь лошадей. Между каждой парой пушек двигалось по пять-шесть крытых также зеленым брезентом грузовиков и машина с ремонтниками. На некоторых машинах сидела или лежала овчарка. Вслед за грузовиками, то есть впереди каждого следующего орудия, шел «виллис» с четырьмя-пятью бойцами в ушанках. По бокам колонны патрулировали взад и вперед мотоциклисты, устремляясь то к голове колонны, то к ее хвосту. Высоко, очень высоко в небе кружили три «ястребка». Два «кукурузника» сопровождали караван на высоте не более пятидесяти-шестидесяти метров от земли, а порой опускались еще ниже. Они пролетали вперед, потом через несколько минут возвращались и световыми сигналами сообщали командованию, что путь свободен. Один из истребителей имел прямую радиосвязь и с командиром артиллерийской части, и с зенитными установками, которые следовали на грузовых машинах во главе и в хвосте колонны.
Артиллерия медленно, тяжело и неудержимо катилась на запад, к Будапешту. Балинт с восторгом взирал на эту могущественную, целеустремленную силу. Но вдруг сердце его пронзила внезапная боль. Мелькнула мысль: «Ведь эти орудия идут на Будапешт…»
На какую-то долю секунды предстали перед ним Цепной мост, Андялфёльд[69], рабочие кварталы Уйпешта и прекрасное здание Национального музея… Но уже в следующее мгновенье он снова овладел собой.
«Даже огонь наших пушек служит больше строительству будущего, чем тысячи иных мирных заверений».
— Что скажете, товарищ Драваи, о нашей артиллерии?
— Великое счастье — такая могучая сила! — ответил Драваи.
«Виллис» благополучно выбрался опять на шоссе. Теперь предстояло обогнать только автокараван с продовольствием и небольшую колонну легких танков. Когда остались наконец за спиной и танки, перед «виллисом» открылась «зеленая улица».
— А здешний-то снег сыплет, совсем как у нас дома! — с уважением заметил шофер. — Да и холод мало чем уступит.
— Главное, шею себе все-таки не сломали! — сказал Балинт.
Уже стемнело, когда «виллис» достиг Ясапати.
Девушка-регулировщица указала, где разместилось политуправление фронта. Явиться туда было надо обоим: и Балинту и Драваи.
Дежурный офицер сразу отослал их обедать, а через полчаса они вновь доложили о своем прибытии. Балинта принял начальник политуправления, а Драваи в сопровождении молодого офицера отправился туда, где его ждали.
Генерал-майор вызвал Балинта в Ясапати по делам «Венгерской газеты».
— Вы пишете для населения освобожденных районов, товарищ майор, хотя здесь и выходят уже венгерские демократические газеты. Конечно, выпуск газеты, которая дает правильную и точную картину политики Советского Союза, очень нужен и тут. Но гораздо важнее, чтобы вы обращались и к тем венграм, которые еще продолжают оставаться на оккупированной немцами территории.
После получасовой беседы Балинт уже ясно представлял себе, что одобряет командование в деятельности «Венгерской газеты» и что в ней необходимо изменить.
— Главная суть не в простом опровержении или осмеянии геббельсовской лжи и клеветы. Вам, товарищ Балинт, следует считаться и с тем, что еще многие, к сожалению, продолжают верить Геббельсу, будто Красная Армия угоняет все мужское население страны в Сибирь, а детей, как писала недавно одна нилашистская газета в Шопроне, обращает в магометанскую веру. Та же шопронская газета преподнесла своим читателям и еще одну чушь. Она утверждала, что Советское правительство специальным указом вообще упразднило венгерскую нацию. И хотите верьте, хотите нет, но подобная чепуха находит отклик! Такое положение вещей настоятельно требует довести до сознания венгерского народа, что Советский Союз как раз заинтересован в том, чтобы каждый народ, в том числе и венгерский, был независим, свободен и богат, ибо между действительно свободными народами не существует и не может существовать никакой вражды. Сейчас еще преждевременно, пожалуй, затевать принципиальный спор с людьми, которых воспитывали на лжи и клевете, опутывали ими на протяжении двадцати пяти, если не больше лет: большинство ваших читателей, запуганных всевозможными ужасами и продолжающих верить клевете, могут принять провозглашаемые вами истины за лживую пропаганду. С людьми надо говорить на языке, который для них понятен. Если мы скажем мадьярам, что независимость Венгрии и свобода венгерского народа соответствуют также нашим собственным интересам, они нам могут поверить или хотя бы задумаются. А через несколько лет уже окончательно поймут, в чем заключается принципиальная политика и что такое пролетарский интернационализм… Но пока этого нет, «Венгерской газете» придется спуститься с облаков и стараться изъясняться так, чтобы ей внимали и верили. Вам ясно?
— Абсолютно, товарищ генерал-майор!
— Сегодня в одиннадцать часов вечера мы устраиваем по случаю Нового года общий ужин. Там и повидаемся еще раз. Если вспомню какие-нибудь подробности, которые не успел вам сейчас сказать, или у вас найдутся вопросы ко мне, мы сможем с вами сегодня же обо всем переговорить. Благодарю вас. Больше не задерживаю.
— Одну минутку, товарищ генерал-майор! Очень вас прошу исходатайствовать для меня получасовой прием у товарища маршала или у одного из его заместителей.
— Сегодня? Сейчас? — удивился генерал-майор. — Это невозможно! Маршала в Ясапати нет, он где-то под Будапештом и приедет только в полночь. Один из его заместителей в Дебрецене, другой… Он работает здесь за троих.
— Понимаю! И все-таки очень вас прошу, товарищ генерал-майор, добиться для меня получасового приема у находящегося в Ясапати заместителя командующего фронтом.
Когда Балинт так настойчиво повторил свою просьбу, генерал-майор несколько мгновений с молчаливым удивлением смотрел на его покрасневшее лицо, потом протянул руку к телефону.
Через двадцать минут Балинта принимал генерал армии Топчиев. Прием происходил в одной из комнат дома бургомистра. Все четыре стены в ней были сплошь, как обоями, покрыты картами венгерского фронта.
С именем Топчиева связывалось множество легенд. Когда-то он был слесарем и девятнадцати лет вступил в партию большевиков. В 1905 году Топчиев сражался на баррикадах Красной Пресни, после поражения первой революции четыре года отсидел в Бутырках, а затем был сослан на двенадцать лет в Сибирь. Из Сибири он вскоре бежал и полтора года под чужим именем скрывался в Петербурге, работая на Путиловском заводе в качестве члена Питерского комитета большевиков. В 1910 году он снова подвергся аресту и на этот раз бежал прямо из тюрьмы. Несколько лет Топчиев проработал по заданию партии сначала в Одессе, потом на Урале, откуда снова перебрался в столицу. Лично знал Ленина.
69
Андялфёльд — район венгерской столицы, в котором размещены крупные промышленные предприятия.