— При сложившихся обстоятельствах осада вряд ли будет короткой, — высказал свое мнение подполковник Лимончик. — Гитлеровцы трубят, что сделают Будапешт своим немецким Сталинградом. Пусть, мол, он будет разрушен до последнего здания, но на его руинах должен якобы произойти перелом в ходе войны… Внешне, по крайней мере на бумаге, обстановка и в самом деле отчасти напоминает сталинградскую: теперь уж мы имеем чрезмерно растянутые коммуникации, а немцы засели в городских стенах. Они знают это, но упускают в своих расчетах то обстоятельство, что в свое время их тылы подверглись нападению многочисленных партизанских отрядов, тогда как наш сегодняшний тыл поддерживают и укрепляют миллионы тружеников страны. Не говорю уже о том, что немецкие генералы даже представления не имеют об истинных причинах решительного военного поворота, которого наши войска добились под Сталинградом. Им не понять, что подобный подвиг может совершить только армия, ведущая справедливую войну…
Пожони и Лимончик — старые друзья. Еще в бытность свою простым текстильщиком в Москве Лимончик несколько лет подряд посещал занятия политсеминаров, которые вел Пожони. Поэтому подполковник считал вполне естественным, что его бывший учитель сможет сделать уточняющие дополнения к разговору о положении в Венгрии.
Лимончик полностью отдавал себе отчет, что сидящие во временном правительстве три генерала и граф даже и не помышляют принимать всерьез войну против гитлеровской Германии. Вчера они ее, правда, объявили официально, однако о самой организации венгерской армии пока лишь разговаривают. Больше того, говорят не столько о формировании боеспособной армии, сколько об имеющихся к тому объективных препятствиях.
— По моему мнению, генералы не так противятся началу военных действий, как земельной реформе, — заметил Пожони. — Они не против формирования армии вообще, а боятся создания такой армии, которая захочет освободить страну для народа.
— Иногда у меня мелькает мысль, уж не сделали ли мы ошибку, выдвинув на первый план бывших хортистских генералов?
— Всегда мне было много с вами хлопот, товарищ Лимончик. Сколько я ни старался, никак вам не удавалось усвоить сущность диалектики. Стоило мне на вас насесть, и вы… Ну, скажем, хотя бы так… В свое время вы утверждали, что не в состоянии понять моих лекций из-за моего плохого произношения. Но ведь сейчас учу вас не я! Учат факты, а они на всех языках говорят сами за себя. И тем не менее то, что говорят факты, до вас не доходит…
— Я всегда боялся, как бы вашу лекцию не прервал звонок, товарищ Пожони! — засмеялся Лимончик.
Пожони ничего не ответил.
— Теоретически ты, безусловно, прав, Габор! — сказал Балинт, помешивая в чашке круто заваренный, почти черный чай. — Весь вопрос лишь в том, насколько практика подтвердит теорию.
— Стоит выйти на улицу, Геза, и ты сразу получишь ответ на свой вопрос. Вот хотя бы сегодня утром я часа два бродил по городу. На каждом перекрестке женщины из окрестных деревень продают свежие белые булки. Можешь купить яйца, гуся. Я поинтересовался: оказывается, всего десять дней назад здесь нельзя было достать даже семечек, а теперь, если тебе понадобились, скажем, пуговицы, булавки, мундштук или почтовая открытка с видом — пожалуйста, покупай сколько пожелаешь. А десять дней назад все магазины были на запоре. Беседовал я и с селянами. В деревнях уже начали приводить в порядок дома…
— И по-твоему, все это сделали генералы? — удивился Балинт.
— Не к чему иронизировать, Геза. Коммунисты добились этого благодаря тому — и притом не в последнюю очередь, — что смело и последовательно проводят политику единого Национального фронта.
Лимончик от имени командования предупредил обоих, что сотрудники «Венгерской газеты» ни при каких обстоятельствах не должны вмешиваться во внутриполитическую жизнь страны.
— Это не простой формальный запрет, товарищи, а строжайший приказ. Мы помогаем венгерскому народу вновь завоевать его независимость, содействуем восстановлению страны и даем хлеб там, где это, безусловно, необходимо. Конечно, все это можно также назвать своего рода вмешательством, но оно равносильно вмешательству врача, спасающего жизнь больному, и потому дозволительно.
Часов в шесть вечера подполковник Чукаши-Хект разыскал дом, в котором помещалась редакция «Венгерской газеты», и от лица премьер-министра Белы Миклоша пригласил майора Балинта на ужин в ресторан «Золотой бык».
— Его высокопревосходительство просит господина майора пожаловать к одиннадцати часам.
— Спасибо! Буду ровно в двадцать три ноль-ноль.
Балинт явился в «Золотой бык» без четверти одиннадцать, однако Миклош был уже там. Вместе с Чукаши-Хектом он сидел в углу, за столиком, отделенным от прочих широким проходом. Столы в зале ресторана были тесно сдвинуты, чересчур много собралось народу.
Одетый в черный штатский костюм, Миклош казался гораздо стройнее, чем в военной форме, но зато значительно старше. Типичный провинциальный барин, заехавший на несколько дней в город, чтобы промотать деньги, полученные за выгодно сбытый урожай сурепки или раздобыть кредит для поддержания сильно пошатнувшегося хозяйства.
Он встретил Балинта шумными изъявлениями радости.
— О, мой дорогой друг!.. Как приятно вновь повидаться со старыми боевыми друзьями! Помните, милый Балинт, наш лагерь в Верецке? Рискованное было дело! Но мы его выполнили с честью.
Одетый строго по форме, подтянутый и корректный, Чукаши-Хект был явно покороблен проявлением подобной фамильярности. Но Миклош не обратил на это никакого внимания.
— Да, много воды утекло с тех пор! Мир за последние несколько недель здорово изменился! Не так ли, мой друг?
Чукаши-Хект распорядился, чтобы подавали на стол.
— Сегодня мы получим самый обыденный ужин, ужин военного времени, — извиняющимся тоном сказал премьер-министр. — Даст бог, возместим в Буде!
Так называемый «обыденный» ужин состоял из трех блюд, к которым официанты в черных фраках в изобилии подали вино и коньяк. А вот порции черного кофе действительно оказались весьма скромными, всего по маленькой чашечке на каждого.
— Ничего не поделаешь, война!
Наконец все закурили сигары. И тогда, откинувшись на спинку стула, Миклош принялся сетовать:
— Тяжко, очень тяжко управлять страной. Особенно при тех обстоятельствах, в которых мне пришлось занять пост премьер-министра. Возьмем хотя бы только один пример: формирование армии. Вчера мы объявили войну Гитлеру. Шаг правильный, весьма правильный! Но чем мы станем воевать? Над этим вопросом тщетно ломают голову все наши военные — и Янош Вёрёш, и Кальман Кери, и Чукаши-Хект, и даже Фараго. Боюсь, этот вопрос еще долго будет нас мучить… Правда, полковнику Кери удалось набрать с полсотни офицеров, по преимуществу среди его старых боевых соратников, да несколько дюжин унтер-офицеров, настоящих кадровых, прошедших хорошую военную школу. Но пока это все… Рядового состава нет! А новых рекрутов не наберешь. Одних угнали немцы, другие в военном плену. Нет также ни вооружения, ни обуви, ни амуниции. Отсутствуют автомашины, лошади, повозки. Нет денег. Попробуйте формировать регулярную армию в таких условиях!
— Как мне известно, господин премьер-министр, разговор шел о том, чтобы временное правительство обратилось с призывом взяться за оружие к тем, кто рассчитывает получить землю. На подобный призыв откликнутся, без сомнения, многие.
— Да, заходила речь и об этом! Но мы этот вопрос не форсируем, прекрасно понимая, что несколько тысяч, допустим даже несколько десятков тысяч, крестьян еще не есть армия. Наоборот, они могут явиться скорее помехой для ее формирования. Вы же военный человек, господин майор! Вам должно быть известно, что первый и, пожалуй, самый важный фактор боеспособности армии — это, безусловно, надежный офицерский и унтер-офицерский корпус. Армии без него нет и быть не может, а любое объявление войны — один пустой звук. Итак, формирование венгерских частей следует начинать именно отсюда.