— Гм…
— В сугубо теоретической беседе со мной о формировании армий господин майор ведь уже высказал невольно свою точку зрения, — произнес Чукаши-Хект. — Господин майор придерживается, ваше превосходительство, принципа, диаметрально противоположного нашим убеждениям. Важнейшим элементом армии, как бы ее хребтом он считает именно рядовой состав. По мнению господина майора, любой рядовой солдат способен командовать батальоном и даже полком.
— Ты шутишь, Чукаши, а тут вовсе не до шуток. По моим сведениям, господин майор образованный военный.
— Я всего-навсего солдат, господин министр.
Фараго укоризненно покачал головой.
— Раздел земли неизбежен, — снова повторил Бела Миклош.
Дверь Балинту открыл привратник.
— Добрый вечер, старина! — кивнул ему лысый майор.
— Честь имею! Разрешите отнять у вашего высокопревосходительства одну минутку драгоценного времени?
— Что стряслось, старина?
— Ничего особенного, милостивый господин генерал. Только вот сердце у меня болит. Погляжу я на вас, понаблюдаю, как все вы живете, и диву даюсь: сплошная работа, хлопоты… И никакой радости. Столько среди вас сильных, здоровых молодых людей — и нет ни одной женщины или девушки, которая бы за вами поухаживала.
Пока привратник вел свою речь, вначале с запинкой, напуганный собственной храбростью, потом все больше смелея, Балинт успел стряхнуть снег с шинели и ушанки и старательно обчистил грязь с сапог.
— Ничего, обходимся и без этого, старина. Война.
— Война, война… В том-то и дело, что война. Зачем вам, молодым да крепким, терпеть неудобства, когда в городе есть немало свободных девушек и женщин? Да еще каких! Мертвец облизнется, глянув разок на них.
— Я и не знал, старина, что вы ко всему прочему еще и поэт.
— Никакой я не поэт, господин генерал, а всего-навсего добрый человек. Притом честный. Таким и жизнь прожил. Пробьет мой час, ей-же богу, нечего мне страшиться небесного приговора. Словом… за небольшую плату можно в Дебрецене раздобыть таких девушек… таких… Если господину генералу требуется женщина и он не пожалеет немножко деньжат, я могу ему привести.
У Балинта прямо дыхание перехватило. С языка было готово сорваться крепкое ругательство, но он сдержался. Жалкий человечишка не заслуживал даже того, чтобы на него прикрикнуть.
— Премного благодарен за заботу обо мне. Но я для подобных дел уже стар.
— Как говорится, седина в бороду, а бес в ребро, — хитро прищурился привратник.
— Может быть. Что до меня, я старее собственного дедушки. Спокойной ночи.
— Честь имею!
Пожони и Анна бодрствовали, поджидая лысого майора. Анна готовила ужин, а у Пожони были к Балинту дела.
Вернувшись, Балинт приказал Анне немедленно отправляться спать.
— Столько времени потратил зря! — упрекнул Пожони лысого майора, когда они остались с глазу на глаз.
— Любопытные люди эти генерал-министры!
— Я бы еще понял, если бы ты сказал, что в них есть пока нужда. Тут, в сущности, и говорить не о чем, все ясно. Но когда ты заявляешь, что они любопытные люди, я этому, прости, не верю. Какой они могут представлять интерес? Затонул дрянной кораблишка, зафрахтованный под перевозку отравы и навоза. И вот в том месте, где он пошел ко дну, остались плавать на поверхности всего несколько досок да грязное масляное пятно. Разве это интересно?..
— Не слишком ли ты загибаешь влево, Габор?..
— Совершенно убежден, что нет. По природе я оптимист, так как разбираюсь в обстановке, могу ее оценивать и заглядывать в завтрашний день. В историческое завтра. Но вовсе не сверхоптимист… Ладно! Пора садиться за работу. Нам еще надо прочитать статьи, которые уже к четырем утра предстоит отправить в набор. Но прежде… Необходимо этого старого ханжу-привратника завтра же, то есть уже сегодня, выставить за дверь. От большинства из нас, в том числе и от меня, не укрылось, что слишком много наведывается к нему не внушающих доверия людей. Каждые десять минут посещают его всякие подозрительные личности. Нам о бдительности забывать нельзя.
Балинт вздохнул.
— Где мы найдем второго такого святошу?
Пожони покачал головой.
— Здесь ханжами и негодяями хоть пруд пруди… А впрочем, давай наконец приступим к работе.
До постели Балинт добрался только в три часа ночи и мгновенно заснул. В половине шестого он проснулся и отчетливо вспомнил только что привидевшийся сон.
Ему казалось, что он едет на какой-то грузовой, битком набитой солдатами машине. Грузовик мчался с передовой. Наконец-то пробывшие месяц под огнем люди смогут чуть передохнуть, помыться и сменить белье. Так как пассажиров было много, Балинт забрался на крышу шоферской кабины и, удобно там расположившись, любовался звездным небом. Стояла прекрасная, теплая весенняя ночь.
Во сне Балинт, конечно, не мог вполне точно определить, когда именно все это происходило. Но сейчас, наяву, он сразу припомнил ту ночь, ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое апреля 1942 года.
Дело было перед рассветом. Темный свод неба казался очень-очень далеким. Но все звезды как одна подмигивали только ему, Балинту. Они мерцали так приветливо, что ему, новоиспеченному в то время батальонному комиссару, гордому своей первой наградой, вдруг захотелось запеть.
Что произошло в тот момент и что затем последовало, Балинт узнал много позже. Когда он перебирал в памяти все мгновенья той ночи, ему порой казалось, что, мурлыча что-то себе под нос, он услыхал свист приближающегося снаряда. А в другой раз думалось, что это был просто звук собственного голоса да шум автомобильного мотора.
Придя в себя — как потом выяснилось, он очнулся от беспамятства лишь двадцать седьмого апреля, — Балинт обнаружил, что находится в незнакомом месте и в совершенно невероятной обстановке: лежит на чистой белой постели, под чистым белым покрывалом. Он поднял глаза к потолку. Потолок тоже был чистый, белый. Балинт оглядел комнату: все кругом белым-бело. Он принюхался, но не почувствовал никаких признаков привычных запахов — ни табака, ни бензина, ни пота… Странно!
«Просто мне все это снится!» — заключил Балинт и закрыл глаза.
Лихорадочно, затаив дыхание, он напрягал слух, ожидая, что вот-вот различит грохот орудий или визг мин. Напрасно! Вокруг стояла тишина. Не та жуткая тишина, которая бывает на поле боя, а совсем-совсем иная.
Через несколько минут Балинт снова приоткрыл глаза и только тогда заметил, что поверх белого покрывала лежит на постели чья-то грубая, тяжелая рука. Кисть ее, однако, была поразительно чистой, и каждый палец украшен аккуратно подстриженным ногтем. Такой чистой руки Балинту не приходилось видеть уже давно.
«Как попала сюда эта рука?»
Он опять прикрыл веки и только тут внезапно ощутил сильную тяжесть в голове. Она не болела, лишь была очень тяжелая. До того тяжелая, словно…
Балинт долго искал сравнения, но на ум так ничего подходящего и не пришло.
Наконец он еще раз открыл глаза. Грубая, но блистающая чистотой рука с коротко подстриженными ногтями продолжала лежать на том же месте, где он ее обнаружил.
Балинт поглядел на нее строго, почти с угрозой. У него возникло желание загипнотизировать эту руку. Вот он начнет пристально на нее смотреть и что-нибудь ей прикажет. Чужая рука должна будет повиноваться.
И рука действительно повиновалась: медленно поднялась в воздухе, еще медленнее приблизилась к лицу Балинта, именно так, как он ей приказал, и погладила покрытый бисеринками пота лоб комиссара. Да! Балинт не только видел, как поднималась и приближалась к нему эта рука, он ощутил даже самое ее прикосновение, ее шершавую ласковость.
«Еще, еще», — подбадривал он гипнотизируемую руку.
И она снова ему подчинялась.
Балинт отдавал приказы этой руке, а она покорно все выполняла.
Открылась дверь. В белую комнату неслышными шагами вошли двое. На них были одинаковые белые халаты, но это не могло обмануть и ввести в заблуждение комиссара. Он сразу определил, что один из незнакомцев мужчина, а другой — женщина. Тихо притворив за собой двери, женщина остановилась возле порога. Мужчина подошел к постели и наклонился над Балинтом.