Неловко было сознавать Антону, что хлопоты о нем, о его судьбе заставляют Виктора Ивановича поступаться многим, но и выхода другого не видел. И обворожительный лунный свет, и опаленные золотистые березы, и томительно сладкое ощущение свободы — все это поблекло после встречи с Кестером, слиняло как-то. Антон знал этого человека по рассказам Виктора Ивановича, а разглядеть его не попытался. Так, взглянул мельком и отвернулся, чтобы не насторожить встречного любопытством да и себя не дать ему разглядеть.
Докурив папиросу, Антон смял мундштук и бросил на дорогу под заднее колесо.
— А не двинуть ли мне поближе к фронту, Виктор Иванович? — бодро спросил Антон и, помолчав, словно дожидаясь возражения, добавил: — А то и прямо в действующую армию закачусь, — еще помолчал. — Ведь агитаторы там нужны как воздух.
— И в каком же качестве ты намерен там объявиться? — после долгой паузы спросил Виктор Иванович.
— Чинов у меня никаких не бывало, — пояснил свою мысль Антон, — а солдатом, я думаю, без труда можно там оказаться. За царский счет довезут… Сперва во взводе, в роте начать агитацию потихоньку, а потом и дальше можно развивать это дело. Помощники, конечно, найдутся. И руководители наверняка там есть, разыскать их только бы…
Увлекшись этой мыслью, Антон ждал поддержки старшего товарища, но тот ни возражать, ни поддерживать вроде бы не собирался, предаваясь каким-то своим думам. Но ни о чем другом Виктор Иванович думать сейчас не мог. Антона он слушал внимательно, однако не торопился высказывать свое мнение, поскольку дело их не поддавалось решениям скороспелым.
— Умный ты парень, Антон, — заговорил наконец Виктор Иванович, как бы продолжая размышлять вслух, — и слова говоришь неглупые, а изъян в них так червяком и шевелится. Давай-ка вот рассудим, пошире умом раскинем. Попасть в солдаты, как и в тюрьму, легко. Дак чего ж ты из тюрьмы-то бежишь?.. — Виктор Иванович заметил порыв Антона, желание возразить и предупредительно приподнял руку. — Не спорь. Знаю, чего ты скажешь, и соглашусь. Но пока ты потихоньку работаешь с десятком солдат, о тебе узнают царевы слуги — они ведь и там кишат, эти осведомители. И не в тюрьму повезут с фронта, а там же к стенке поставят. Такие случаи нам уже известны. Либо еще хуже — пуля или снаряд кайзеровский долбанет. Ведь они не разбирают, где там агитатор, а где солдат темный. А так-то уж и вовсе глупость получится. Возможность погибнуть у тебя и здесь была. Зачем же так далеко ехать, чтобы получить тот же результат? И потом: что ты умеешь делать? Агитировать? Бомбы самодельные лепить? Они там не нужны, хватает готовых. А ведь ты еще с печатным делом знаком. В окопах едва ли пригодится такое дело. А где-нибудь в городе листочки с нашей правдой не меньше нужны. И рассказывать сейчас не то что на листочках — на большущих полосах есть о чем. Вот и подумай, где ты можешь больше сделать. В Самаре такая литература печатается и к нам, как ты знаешь, доходит. Связь у тебя есть — найдешь.
То затухая, то разгораясь, разговор этот занимал их всю дорогу. Никто им тут не мешал. Ехать приходилось не трактом, а самыми глухими дорогами. Утро застало путников уже на подъезде к Варламовскому бору. Днем ехали мало — кормили коня и отдыхали в лесу. Лишь перед вечером, уж в пятом часу, снова тронулись в путь, чтобы без спешки поспеть к поезду.
Совсем иным был бы разговор этих людей, если б хоть чуть приоткрылась завеса перед тайнами будущего.
Вторая ночь подходила к концу. До миасской станции оставалось версты три-четыре, а времени до прихода поезда — около двух часов.
— Слышь-ка, Антон, — потянув на себя вожжи, заговорил Виктор Иванович, — а ведь нам лучше здесь, в лесу с часок побыть, чем на станции это время молоться да филерам глаза мозолить, а?
— И то правда, — согласился Антон и повел рукою, показывая на стройные сосны. — Только из-за этой вот красоты и то стоит остановиться. Ох, как истосковалась душа по воле этакой!
Виктор Иванович повернул коня в лес и, отъехав от дороги саженей на двести, остановил подводу за кустом рябины так, чтобы с дороги не видно было ее. Расстелив на редкой травке старый дождевик, устроились на нем и закусили хлебушком с малосольными огурцами, кваском, перекисшим в дороге, запили. Потом Виктор Иванович достал было кисет, но раздумал курить и затянул вполголоса казачью песню:
Антон басовито негромко подхватил:
И полилась песня — задушевная, негромкая, напоминавшая певцам их судьбы.
Пели они проникновенно, от всей души, потому как и даль виделась туманная; и не от скуки с родных полей улетает Сокол; и может статься, что на родимую сторонку он глядит в последний раз; и неведомо, какие могучие волны будут хлестать его; и выплывет ли он из них — тоже знать никому не дано.
Они бы, наверно, еще посидели здесь четверть часа, но вдруг заморосил дождичек, неожиданный в предутренних сумерках, и пришлось покинуть это славное место.
Не доехав до станции, Виктор Иванович свернул на едва заметную лесную дорожку, вилявшую между соснами и уводящую на взгорок.
— Куда ты еще? — удивился Антон.
— От дождя под соснами спрячемся, — усмехнулся Виктор Иванович.
— Какой это дождь — роса. Да и поезд вот-вот подойдет.
Виктор Иванович не ответил, а поднявшись на взгорок, остановил коня и, отойдя от телеги, поманил к себе Антона.
— Вон гляди, — показал он, — сейчас я съеду вон туда. Воронка оставлю у коновязи, а сам буду держаться недалеко от правого угла вокзала, поближе к путям. Ты пойдешь этой же дорожкой. Не торопись, чтобы не толкаться на перроне долго… Там вон, кажись, цыганы табором устроились — возле них лучше задержись, пока поезд подходить станет. А потом шагай прямо на перрон и — к своему вагону. Там еще раз увидимся издали. Так?
— Так, — вздохнул Антон.
— Ну, а теперь давай, брат, прощаться.
Они обнялись крепко и по-мужски неумело поцеловались. Оглаживая мягкие шнурки усов, Виктор Иванович как-то суетливо шагнул к коню и, на ходу вскочив в телегу, рысью покатил по спуску.
На подъезде к табору подумал: «Коновязь-то рядом, как бы Воронка не угнали, черти. Либо из телеги чего сопрут».
А табор жил своей обычной жизнью. Две цыганки стирали в корыте какие-то тряпки и развешивали их поблизости на кустиках, хотя все так же накрапывал дождь. Еще одна у костра теребила курицу. Вокруг играли ребятишки. Мужчин почему-то не было с ними. Лишь один толстый пожилой цыган с серебристой бородою кольцами сидел в сторонке на раскладном стуле, а перед ним на корточках пристроился человек, по виду русский. Они, кажется, спорили.