— А тот больной странник один остался в мечети. Все разошлись по домам. Ешь быстрее и беги туда, чтобы бедняга не умер без покаяния.
Я побежал в мечеть, проваливаясь по колено в снег. Небо плотно заволокли тучи. Лишь в просветах между ними поблескивали звезды, как слезы в синих глазах.
Вокруг ни души. Все словно вымерло. Даже собаки не лаяли. Только ветер выл в ветвях деревьев. Вдруг на меня напал страх. Я пустился бежать. Мне почудилось, будто навстречу выскочил волк. Весь дрожа, я остановился как вкопанный, хотел позвать на помощь, но тут меня окликнул Пирак, служка из мечети:
— Кто там? Чего остановился?
— Это я. Чтоб тебе пусто было. У меня сердце едва не лопнуло.
Он рассмеялся, подошел и протянул мне свои большие шершавые руки. Блестя белками глаз, поздоровался и сказал своим громовым голосом:
— Знаешь, иду и думаю: ведь старик один в мечети.
— Дай бог тебе счастья за твою доброту, — сказал я, хотя знал, что шел Пирак не из жалости к страннику, а за его хурджином и кошельком: он и раньше крал обувь и еще кое-какие вещи прохожих, искавших приют в «божьем доме». В мечети, когда мы вошли, пахло копотью от горевшей там керосиновой лампы. Странник все так же хрипел. При свете лампы видно было, как блестят на его лице капельки пота.
Я постарался представить себе историю жизни этого странника и не заметил, как меня сморил сон. Спал я так крепко, что не слышал, как в мечети устроились на ночлег парни, уходившие с караваном на заработки:
Проснулся я на исходе ночи. Лампа едва светилась, парни спали глубоким сном. Странник лежал с открытым ртом, глаза его подернулись пленкой, из груди больше не вырывались хрипы. Ветер стих. В мечети все было по-прежнему, если не считать того, что кто-то украл халат умершего путника.
Ночь кончилась. Сколько после нее миновало дней и ночей, месяцев, лет! Сколько людей прошло по дороге! Ни один не спросил об умершем страннике. Так никто и не узнал, кто он, откуда родом и куда держал свой путь.
Перевод с пушту Л. Яцевич
Разек Фани
Баранэ[Баранэ — один из районов старой части г. Кабула.]
Мы жили в то время в старом городе, в Баранэ. В наш переулок, где было множество высоких глинобитных стен, никогда не проникало солнце, как в глубокое темное ущелье. Под стенами от постоянной сырости образовались ямы, похожие на люки. Казалось, они раскрыли свои пасти, полные нечистот, и дышат на прохожих зловонием.
Узкий арык посреди переулка служил одновременно сточной канавой для близлежащих домов. Арык заканчивался рвом, наполненным грязной водой и помоями.
Только два дома в переулке были оштукатурены. Один принадлежал Хакиму, другой — купцу Хаджи’. Эти дома все хорошо знали и, если надо было дать свой адрес соседу, говорили: «Через два дома после дома Хакима», — или: «Не доходя трех домов до купца Хаджи». И сосед знал, куда идти.
Наш дом стоял в нижней части переулка, возле рва. Из дворика, так же как из соседних, виден был лишь крохотный клочок неба. Светало у нас позднее, чем в других районах города, а вечерние сумерки сгущались раньше.
Весной канава превращалась в небольшой водоем, наполненный гнилой зловонной водой зеленого цвета. Зимой — замерзала, становясь местом игр детей и подростков. Они приносили с собой веники, сметали снег и с утра до вечера катались на льду. Некоторые прибивали к ботинкам пучки соломы, чтобы легче было скользить. И тогда башмаки издавали особый звук, а на ледяной поверхности появлялся своеобразный узор. Малыши с завистью смотрели на старших и хлопали от восторга замерзшими ладошками.
У арыка жило несколько бездомных собак, друзья ребят из нашего переулка. У каждой была кличка. Черную собаку прозвали Вороном, белую — Снежинкой, черную с белыми подпалинами — Пеструшкой. У каждой собаки были свои покровители. Одни любили Ворона, другие — Снежинку. И каждый приносил своей любимице, которую считал собственностью, хлеб и кости. Бывало, что к нам забредала чужая собака. Тогда Ворон и Снежинка поднимали переполох и с лаем изгоняли непрошеную гостью. А ребята, охотники до всяких забав, скача и прыгая, науськивали собак: «Эй, Ворон, Снежинка, Пчелка! Куси его!»
Однажды нам показалось, что Пчелка, рыжая собака, потолстела. Через некоторое время живот ее опал. А спустя несколько дней под стеной одного из домов, возле телеграфного столба, на берегу канавы мы нашли нескольких темнорыжих щенков с черными мордочками. Они барахтались возле Пчелки и тихонько попискивали.
— Смотрите, Пчелка ощенилась! — радостно закричали ребята.
Щенки были прехорошенькие, с маленькими мордочками и блестящими черными глазками. Через месяц-другой щенки подросли. Я принес одного домой и спрятал в подполе, посвятив в эту тайну младшего братишку Хабиба. Мы то и дело таскали туда еду. К нашей радости, щенок с жадностью съедал все. Иногда вечером он начинал скулить или затевал возню. Отец в конце концов догадался, в чем дело, отругал нас и выбросил щенка из дома. Но мы снова его принесли. Он опять выбросил, мы опять принесли. Так продолжалось до тех пор, пока отец не смирился с фактом существования собаки в доме и разрешил нам за ней ухаживать. Щенка назвали Барсом, отвели ему во дворе место, а мать дала веревку, чтобы его можно было привязать. Теперь, стоило кому-нибудь чужому войти во двор, как Барс готов был броситься на него и заливался яростным лаем. Я же, очень гордый, подходил и успокаивал пса, положив ему руку на спину.
Отец много лет работал табельщиком[В афганских школах существует должность табельщика, отмечающего явку учителей на занятия.] в школе. Соседи почтительно называли его: «Господин Мирза». В ту же школу он привел и меня.
В то время я уже учился в третьем классе. Брат еще не ходил в школу, ему не было семи. Когда у нас на ужин готовили жареный картофель, мать посылала меня за пикулями к нашему соседу Мама Ачари, снабдив миской и деньгами.
Дом Мама Ачари стоял напротив нашего по другую сторону канавы. Во дворе, очень напоминавшем ящик, стояли в ряд на деревянных подставках глиняные кувшины с пикулями и уксусом, распространяя аромат на весь переулок. Летом к этому запаху добавлялось зловоние канавы и дышать было невозможно.
Если Мама Ачари уходил, покупателей обслуживал мальчик лет шести, как говорили, внук Мама Ачари. Его отца никто никогда не видел. Он как будто сидел в тюрьме Демазанг[Кабульская городская тюрьма.].
Другим нашим соседом был мастер Нагшбанд, слесарь-замочник. Он жил с сыном Гулямом Сахи, моим родственником, красивым мальчиком, с густыми сросшимися на переносице бровями и карими глазами с длинными ресницами. Мальчик был способным и смышленым, но определить его в школу у отца не хватало средств. Нагшбанд держал маленькую мастерскую по изготовлению ключей и замков на одном из базаров, в подвале, под лавкой какого-то торговца. Гулям Сахи ходил с отцом в мастерскую, как говорится «пачкать нос», что однако давало ему право называть себя «Кузнецом». Он был моим товарищем по играм и единственным другом.
В верхней части переулка стоял высокий, красивый дом Хакима. Говорили, что Хаким в свое время был начальником одного из районов, а потом ушел в отставку. Но все продолжали его называть «господин начальник». По утрам и вечерам он вместе со всеми ходил в мечеть и совершал намаз. Являлся туда в накинутом на плечи светло-коричневом халате, шапке из красноватого каракуля[Оттенок каракуля, наиболее ценимый афганцами.], с крупными четками, которыми он громко щелкал, что придавало ему еще большую солидность. При появлении Хакима соседи почтительно приветствовали его, прижимая руки к груди. Даже пекарь, пожилой и суровый, который никогда не смеялся, завидев Хакима, вставал и, улыбаясь, прикладывал руку к сердцу.
С почтением относился старый пекарь к купцу Хаджи. А вот к моему отцу, хотя тот был ровесником и Хаджи и Хакима, даже к седобородому, со слезящимися глазами Мама Ачари, который был старше отца, никакого почтения не проявлял. Мало того, во время коротких разговоров с отцом и Мама Ачари пекарь, бывало, брал их за грудки, что вызывало во мне злость и жажду мести.