— Ну вот, Аслам, скоро я опять тебя покину, пойду искать Пиру Лала, чтобы рассказать ему о несчастье.
Мы сели на солнышке у стены. Вдруг тень беспокойства омрачила лицо Индзыра. Взгляд его был устремлен на Гиндукуш.
— Друзья, я ухожу. До свидания. Непременно дождитесь каравана. Надеюсь, мы скоро придем и, если будет угодно аллаху, вместе еще не раз совершим переходы. Аслам-хан, береги малыша.
Индзыр пошел по дороге, ведущей в горы. За ним следовал его преданный пес. Вскоре оба они исчезли, скрытые облаками, которые клубились над Гиндукушем.
Мы провели в рабате двенадцать дней, но ни Индзыр, ни Пиру Лала не пришли. В тот год до самой весны дорога через Гиндукуш была закрыта.
Старик закончил свой печальный рассказ уже на рассвете, когда запели петухи, и поднялся, чтобы совершить омовение. В окно мечети проник слабый свет. Я собрал свои пожитки, распрощался с ночными спутниками — жителями деревни, и пошел своей дорогой.
Перевод с пушту З. Калининой
Умерший в мечети
Был холодный зимний день, шел снег, дул сильный ветер. В форточку залетали снежинки и таяли на полу возле печки.
Мы ели тут, смешанный с поджаренными зернами пшеницы. Моя младшая сестра, надувшись, сидела у двери, спиной к нам, и время от времени оборачивалась, чтобы показать, как она обижена. Хотя сама только и ждала, чтобы ее позвали. Но стоило ее позвать, как она вся сжалась, снова уткнувшись носом в стенку. Моя мачеха, как всегда, предавалась воспоминаниям о лучших временах. Иногда сильный порыв ветра распахивал дверь, и в комнату врывался снег; от ветра дрожал даже потолок тесной темной каморки, и мы боялись, как бы он не рухнул. Мы кутались в старые одеяла и жевали зерна пшеницы.
Низко ползли тучи, туман окутал землю, и нельзя было понять, сколько сейчас времени. Мачеха то и дело напоминала мне, что уже за полдень и пора идти в мечеть, но я уверял ее, что еще рано. Мыс увлечением слушали рассказы доброй мачехи. Вдруг с улицы донесся голос отца:
— Сынок! Уже время намаза[Намаз — мусульманская молитва, совершаемая пять раз в день, в строго установленное время.].
Я вскочил, быстро надел чекмень[Чекмень — полукафтан.] и вышел из дома. Отец с палкой в руках, плотно запахнув полушубок, уже ждал меня у ворот и, едва я появился, заспешил к мечети. Я — за ним, а за мной — наш черный пес, выскочивший из конуры. Отец был стар. В своих ветхих калошах он скользил и то и дело падал, но ему это даже нравилось. Всякий раз он говорил:
— Боже, будь мною доволен.
Я же, глядя на него, невольно вспоминал, сколько горя он вынес в юности, когда приходилось жертвовать своими честными помыслами ради чужих страстей и чьей-то карьеры. Ему же за все его старания досталось лишь слово «Благодарю» и вечная нужда.
Злость кипела во мне, я жаждал мести. Сердце бешено колотилось, я невольно ускорил шаг. Но вдруг поскользнулся, упал и поранил локоть. За спиной у меня раздался звонкий девичий смех. Оглянувшись, я увидел стайку деревенских девушек, спешивших по воду, и мне стало стыдно. Я быстро встал, но снова растянулся на земле. Свернул, наконец, с дороги и подошел к арыку у мечети.
Не успел я совершить омовение, как мулла уже стал призывать верующих к молитве.
— Ну-ка, поднимайся скорей! — Крикнул он мне. — Начинаем!
Я вбежал в мечеть и стал молиться. Мы не закончили еще и двух ракатов[Ракат — часть мусульманского молитвенного обряда.], когда у входа в мечеть раздался топот и крики:
— Сургуль! Встань впереди, а ты, Гилмгуль, повернись. А ну-ка давайте, осторожней несите.
Одновременно послышались стоны. Внимание молившихся рассеялось. Крестьяне в последнем ряду стали искоса поглядывать налево. И я согрешил, отвлекся от молитвы, но ничего не разглядел. Понял лишь, что мальчишки нашли что-то и волокут в верхнюю часть мечети. «Интересно, что бы это могло быть, — гадал я. — Опять что-то придумали. А может быть, пришли солдаты на работу или по призыву, и помещик распорядился принести для них паласы и матрацы? Но стоны откуда? А, приехал алакадар?»[Алакадар — волостной старшина.]
Любопытство съедало меня, и намаз показался чересчур долгим. И не одному мне. Как только молитва кончилась, все столпились возле больного странника. Это, оказалось, его принесли в мечеть.
— Бедняга ночью еле добрался от дороги до чайной и там остался. Мне сказал об этом хозяин чайной, а я позвал ребят, и мы принесли его сюда, — рассказывал Пиро-ака.
Крестьяне внимательно слушали его и разглядывали странника. Каждый высказывал свое мнение о случившемся. Лишь отец мой хранил молчание, но в глазах его стояли слезы.
— Он совсем старый, сын его, наверно, где-то в работниках, и он идет его проведать, — сказал Индзыр.
— А по-моему, он сам идет в Ханабад наниматься в работники и останется там лишь на зиму, — предположил бойкий паренек по имени Рангин.
— Вряд ли, — сказал кто-то из стариков, — судя по одежде, он керакаш[Керакаш — возчик, перевозящий грузы на осле.] и, скорее всего, идет в Катаган за ослами, а оттуда повезет соль.
Все говорили, а странник молчал, потому что был без сознания. Он не открывал глаз, хрипел и иногда с его пересохших губ слетало несколько бессвязных слов. Жилы на шее набрякли, тело было словно в огне, а от грязной одежды исходил неприятный запах. Под головой у него лежал старый залатанный хурджин. Рваный войлочный халат без рукавов был подпоясан черным шерстяным шнурком. Грязная шапка была вся в дырах. Грудь прикрывала старая чалма из простой ткани.
Один из крестьян, Худай-дост Ака, обратился к мулле:
— Он совсем плох, долго не проживет. Нужно убрать его деньги и вещи.
Мулле и старикам предложение Худай-доста Аки показалось здравым. Они обшарили хурджин, развязали шнурок на поясе, сняли чекмень, тщательно осмотрели жилет, расстегнули рубаху и увидели на груди мешочек, в котором обычно хранят талисман. Сняли его и положили вместе с остальными вещами. В мешочке оказалась банкнота в десять рупий и немного мелочи. В хурджине нашли несколько кусков черствого хлеба, горстку сушеного тута, кулечек с кок-чаем, коробочку с насваром, какие-то тряпки, немного суровых ниток и иглу. Еще там лежал детский жилетик и кулек со сластями.
Мулла обратился к собравшимся:
— Вы свидетели, что у этого старика ничего больше нет. Это все его состояние!
В «божьем доме» принялись обсуждать, что делать с несчастным.
— А ну как умрет, что тогда? — спросил Хан-гуль.
Ему никто не ответил.
— Если он умрет ночью, пусть парни отнесут тело в мечеть в нижнее село, — предложил Хан-гуль, словно обращаясь к самому себе. — И надо хранить это в тайне, чтобы никто не узнал. А то ведь дознаются власти, нагрянут родственники умершего, станут с нами судиться, и бог знает, что из этого выйдет.
Его поддержал кто-то из богомольцев:
— Да, полицейских мы хорошо знаем. Про хурджин скажут, что это шкатулка с золотом, а из двенадцати рупий сделают кругленькую сумму. Не говоря уже о том, что затеют дело об убийстве и мести!
Тут снова вмешался Худай-дост Ака.
— Но ведь божий гнев страшнее, чем гнев хакима. Если мы унесем отсюда этого странника, раба божьего, и бросим где-то, бог не простит нам. Лучше оповестить старосту и, пока бедняга жив, показать его и его имущество.
— В этом случае, значит, малику повезет, — насмешливо заметил Хан-гуль.
Это услышали их сыновья. Неизвестно, как получилось, но они затеяли драку. И вот в «божьем доме», где слышались только молитвы, разразился скандал. Из уст верующих полетели непотребные и оскорбительные слова. Поносили ни в чем не повинных женщин и их славных сыновей.
Я вернулся домой еще засветло. Счистил снег с крыши и вместе с сестрами сел поесть. Суп из вяленого мяса оказался невкусным из-за добавленной в него пшеницы. Мы еще сидели за столом, когда пришел отец и сказал: