Внезапно она бросилась вперед — и бежала долго, не оборачиваясь и оставляя позади себя кровавый след. С деревьев облетали лепестки и парили в воздухе, покидая отцветшие ветви, ожидающие плодоношения. И только на берегу своего озера дева наконец остановилась. Медленно спустившись по откосу, на который взмывала безмолвная вода, она погрузилась в танцующие волны и уплыла в свой дивный подводный дворец, наполненный легким мерцанием драгоценных гемм.
Раскаленные уголья неба так были близки, что я страшился их жара. Казалось, еще немного, и они меня спалят. Но я сознавал, как несхожи вечность мужчины и вечность женщины. Два совершенно разных зверя совокуплялись, и кусты роз грузно свисали с подпорок, уже отяжеленных лунными гроздьями. Из обезьяньей глотки вырвались языки пламени и наводнили мир геральдическими лилиями. В миртовой роще белел горностай. Мы спросили у него, какова причина этой преждевременной зимы. Я поглотил темные стада. На горизонте показалась Оркениза. Мы направились к этому городу, скорбя по долинам, где пели, свистели и рычали яблони. Но песня пашен была прекрасна:
Но я сознавал, как несхожи вечность мужчины и вечность женщины. Небо кормило грудью своих пардов. И тогда я заметил у себя на руке багровые пятна. К утру пираты увели девять кораблей, стоящих в порту на якоре. Монархи забавлялись. А женщины не желали оплакивать мертвых. Они предпочитали старых королей, более сильных в любви, чем старые псы. Жрец, совершающий жертвоприношение, пожелал сам быть принесенным в жертву. Ему вскрыли живот. Я увидел там четыре И, четыре О, четыре Д. Нас угостили свежим мясом, и, поев его, я внезапно вырос. Обезьяны, подобные деревьям, на которых они обитают, разрывали древние могилы. Я окликнул одну из них, ту, на которой росли листья лавра. Она принесла мне голову, целиком сделанную из одной жемчужины. Я обнял эту голову и принялся задавать ей вопросы, пригрозив, что снова брошу ее в море, если она не станет мне отвечать. Однако жемчужина оказалась невеждой, и море ее проглотило.
Но я сознавал, как несхожи вечность мужчины и вечность женщины. Два совершенно разных зверя любили друг друга. И только короли нисколько не умирали от этого смеха, и двадцать незрячих портных явились с намерением кроить и шить покров на сардоникс. Я сам, пятясь, указывал им путь. К вечеру деревья улетели, обезьяны застыли, как статуи, а я превратился в сотню себе подобных. Толпа моих «я» расселась на берегу моря. Большие золотые корабли проплывали на горизонте. И когда тьма сгустилась, ко мне приблизились сто языков пламени. Я произвел на свет сто младенцев мужского пола, и кормилицами им стали луна и гора. Младенцы полюбили бескостных королей, которым махали с балконов. Дойдя до берега потока, я взял его двумя руками и высоко поднял. Этот меч утолил мою жажду. И этот изнемогающий источник предупредил меня: если я остановлю солнце, то удостоверюсь, что оно квадратное. Превратившись в сотню себе подобных, я поплыл к архипелагу. Сто матросов меня встретили и, отведя во дворец, убили меня там девяносто девять раз. Тут я разразился смехом и принялся танцевать, а они зарыдали. Я танцевал на четвереньках. Матросы не смели пошевелиться: я принял устрашающий облик льва…
На четвереньках, на четвереньках…
Мои руки и ноги уподобились друг другу и мои размноженные глаза бережно меня венчали. Затем я поднялся на ноги, чтобы танцевать, как танцуют руки и листья.
Я был в перчатках. Островитяне привели меня в свои фруктовые сады, чтобы я собирал там плоды, похожие на женщин. И остров, плывя по течению, заполнил собой залив, где из песка тотчас выросли красные деревья. Животное с мягкой плотью, покрытое белыми перьями, пело невыразимо прекрасно, и весь народ слушал его без устали. Я снова нашел на земле голову, целиком сделанную из одной жемчужины, и голова эта плакала. Я высоко поднял поток, и толпа рассеялась. Какие-то старики ели сельдерей, и бессмертные страдали не больше мертвых. Я почувствовал себя свободным, свободным, как цветок в пору цветения. Солнце не более свободно, чем созревший плод. Стадо пасущихся деревьев ощипывало невидимые звезды, и заря протягивала руку буре. В миртовой роще чувствовалось влияние тени. Весь народ, набитый в давильню, истекал кровью и пел. Жидкость, вытекавшая из давильни, родила мужчин. Они высоко поднимали другие потоки, и те ударялись друг о друга с серебристым звоном. Тени вышли из миртовой рощи и легли в палисадниках — их орошал отросток с глазами человека и зверя. Прекраснейший из людей схватил меня за горло, но мне удалось опрокинуть его на землю. Упав на колени, он оскалился. Я дотронулся до его зубов, из них вырвались звуки и превратились в змей цвета каштанов; змеиный язык носил имя святого Фабо. Они отрыли какой-то прозрачный корень и съели его. Корень был величиной с репу. И мой поток, успокоившийся на время, взмыл к ним, но не затопил их. На небе было полным-полно испражнений и луковиц. Я проклинал эти возмутительные светила, свет которых стекал на землю. Все живое исчезло. Но отовсюду доносилось пение. Я брел к безлюдным городам и ночевал в пустых лачугах. Я подобрал короны всех королей и сотворил из них неподвижного министра этого словоохотливого мира. Золотые корабли, покинутые матросами, проплывали на горизонте. Гигантские тени обрисовывались на далеких парусах. Тьма веков отделяла меня от этих теней. Я потерял надежду. Но я сознавал, как несхожи вечность мужчины и вечность женщины. Затейливые тени затеняли своей любовью алые плоскости парусов, а мои глаза множились на поверхности вод, в городах и на горных снегах.