Кому это ведомо? Она одна это знает, ведь он обучил ее всему, что знал сам. Никто не сможет разгадать загадку смерти чародея. Мужчины и без нас умеют истреблять друг друга. Он уже умер, тот юноша, которого я нашла однажды в лесу, которого я исцелила и который полюбил меня так, как полюбила его я. Тогда мне было сорок лет, и я была хороша более, чем когда-либо. Нет, нет, вовсе нет смысла в том, чтобы женщина убивала мужчину.
Затем послышались жалобные пени. То стенали колдуньи, дьяволицы, чародейки и волшебницы.
Вот он, живой дух, живой запах женщины, в этом лесу, глухом и мрачном. Самцы вступают в пору спаривания, думая, что вымысел становится правдой. Но Анжелика только прикидывается живой в этом лесу, глухом и мрачном.
Разве это столь редко и странно? Иногда вымысел становится разумным и вглядывается в то прекрасное, что существует в его образах. Какой же образ в наш век прекраснее образа Анжелики? Мы тебя любим, разумный вымысел, мы тебя любим, потому что ты подобно нам ищешь высшую красоту века — труп чародея. Однако наш разум беспомощен: чародей погребен, и мы никогда не сможем его увидеть. Разумный вымысел, мы и впредь будем любить тебя, чтобы скорбеть до конца наших дней, ибо отныне мы тоже разумны, но слишком поздно: этот прекрасный, прекраснейший труп погребен, мы никогда его не увидим, и, несмотря на всю нашу любовь, ты так и сгинешь бесплодным в нашем бесформенном сознании, ты, разумный вымысел, который мы так любили.
На самом-то деле я жива и счастлива в любви, куда счастливее той, чьи звездные братья, Диоскуры, мерцают на небе{143}. Да, я жива, жива! Я родилась на Востоке, проклятая нечестивица, тогда-то я и была призраком, а вовсе не теперь, когда я живу по-настоящему и проклинаю вас, порождения вымысла, поскольку с тех пор я крестилась, приняв крещение от самого чародея.
Китаянка{144} взывала к нам своим истинным голосом. Однако это не зов невинности, это жалкое признание. Посмотрите, как она преклоняет колени. Она не молится, она прикрывает лицо руками от стыда. Ее скорбь показная. Ее стыд — признак злобности. Неужто труп чародея был настолько постыден, что его надо было зарыть и спрятать от наших глаз? Увы! Увы, славный труп, должно быть, смердит.
Она не девственница. Надо бы за нее помолиться.
Я вас проклинаю! Да, я не девственница, но я царица, возлюбленная, мое имя говорит само за себя. Я буду спасена.
Имеющая ангельское имя его достойна. Возлюбим же ее и передадим эту любовь из уст в уста, от одного безмолвного имени к другому, чтобы и наши имена говорили сами за себя. Откроем же пред ней небесные врата, ибо она возлюблена нами.
Восхваляю тебя со скорбью, моя черная греза, сон моей судьбы.
Эта сорокалетняя прекрасна, как юная девственница, поскольку у нее ангельское имя. Она забыла все языческое, колдовское, все данное ей от природы. Ее имя повергает самцов в нерешительность. Откроем же пред ней небесные врата, ибо она уже на коленях.
Мы тебя любим, о коленопреклоненная Китаянка, мы тебя любим вопреки твоему имени.
Один за другим они изнасиловали этот разумный вымысел, эту прекрасную и точную копию живой Анжелики. Лес, глухой и мрачный, наполнился древними криками сладострастия. Живая, она еще долго трепетала, а потом, вся израненная, умерла. Тело ее содрогнулось с последним хрипом бесстыдной страсти и, все еще на коленях, согнулось так, что голова мертвой коснулась земли. Ночной мрак не стал помехой грифам, которые со всех сторон слетелись на запах трупа и, разорвав на лоскутья, унесли по ту сторону небес зримую плоть покойницы.
Душа этой бесплодной сорокалетней очистилась в радостной муке. Она пребудет обнаженной на небесах, где ее введут в дом огня{145}, ибо имя ее сказало само за себя.
Ничего более не знаю, все неизреченно, и больше нет тени.
неслыханный, мимолетом
Она спасена благодаря своему имени. Она все сказала и ничего более не знает.
Прежде бывало, что иных осуждали на муки, несмотря на их имя. Не говорите: она спасена. Сущность ее теперь обнажилась. Она возносится, она решительна, она знает, что делает, у нее нет имени.
Спасена, спасена, раз ее не видно, она уже слилась с Богом.
Ну да, она божественна.
Она спасена, потому что у нее ангельское имя.
Она проклята.
Тщетно, от сферы к сфере, искала мировая скорбь то место на небесах, где могла быть обреченная душа.
Огорчились насильники и с протяжными заунывными стонами исчезли из леса, глухого и мрачного. На прогалине, разбросанные по земле, остались лежать кости их жертвы, чью плоть унесли грифы на одну из кружащихся горних сфер. И только несколько фей, не знающих, что произошло, все еще бродили в поисках чародея по лесу, глухому и мрачному.
Это справедливо, если его обманули. Он сам из тех, кто при случае даже фею обведет вокруг пальца.
Сестра моя, ты говоришь о Ларисе, о том рыцаре, который обманул тебя в Мальвернском лесу{148}? Что ж, если любишь, можно и обмануться.
Ты так говоришь, потому что безответно любишь Говэна, солнечного рыцаря. Озерная дева не обманывала чародея.
Чародей прекрасен, но страшно обманут. Беда, если он и вправду мертв.
Так ли это? Вот дева исчезла.
Может, она сама и умерла?
Возможно. Вот был бы мне подарок, я мечтаю, чтобы чародей обратил на меня внимание! Но способна ли она умереть?
Конечно, она на все способна. Если она умерла, то от родов.
Не будем ничего придумывать. Все говорят о смерти чародея, а у нас о ней какие-то смутные сведения.
Зато у нас есть сведения о его жизни.
Только он один все знает.
А дева? Дева?
Ей никогда не будет ведома истина.
Я мертв и хладен. Уходите, феи; она бодрствует здесь, на могиле, заваленной прекрасными дарами, — та, кого я люблю, что знает больше, чем знаю я, но так и не смогла меня постичь. Уходите. Вскоре мой труп сгниет, и я не хочу, чтобы вы меня этим попрекали. До самой смерти я пребываю в тоске, и когда мое тело было живым, оно исходило кровавым потом. До самой смерти моя душа пребывает в тоске, и причиной тому мое Погребальное Рождество, эта драматическая ночь, в которой предан проклятию вымышленный образ, оказавшийся на моем месте, разумный и обреченный.