Судья неожиданно объявил перерыв («Полагаю, вам известно, что кроме вас у меня есть и другие заботы. И чтобы было тихо, я все вижу»), и Регина, воспользовавшись моментом, достала из сумки папиросы Хаима. Стоило пододвинуться вместе со стулом вперед, и она смогла бы сунуть пачку ему в карман, однако у нее был другой план. Она пересела на место Марека, который снова куда-то исчез, а с этого стула было уже три шага до затылка Вильского. Тот делал вид, что читает. Регина была в этом уверена – затылок даже не дрогнул. Впрочем, он мог и дремать, так что она рискнула подойти к нему и прошептала:
– Я хочу передать мужу папиросы. Думаю, лишать его курева – слишком суровое наказание.
Нет, он все-таки дремал, потому что сейчас вздрогнул и поспешно встал.
– Я бы с радостью вам помог, но вряд ли сумею. – Когда он говорил тихо, голос у него был приятный и даже мелодичный. – Сами видите, что это за суд, -иногда хочется даже сказать: страшный суд.
– Благодаря вам, я увидела из окна, что судья позволил мужу закурить.
– Он бывает великодушен. Но не забывайте: право дарить милостью есть только у него. Впрочем, – он протянул руку, – давайте, я попробую что-нибудь сделать. Вы действительно не помните нашего разговора в Варшаве?
Регина увидела, что Борнштайн указывает на нее Хаиму – хочет, что ли, чтобы он разволновался? Но ей было решительно все равно.
– Кажется, что-то смутно припоминаю. Столовая в «Братняке» [29] , да? Не на вас ли заглядывались все девицы? – Она понимала, что сильно рискует: Вильский мог посчитать это насмешкой – однако он не обиделся, хотя на всякий случай посмотрел ей в глаза. Она постаралась, чтобы он увидел в них только симпатию.
– В чем дело, господин Хорбах? – произнес неизвестно когда вернувшийся в зал судья. – Объясните же наконец, у нас мало времени.
Регина быстро села на свое место.
– Я много раз предлагал господину председателю организовать в гетто производство настенных часов. Наша семья в Вене имеет большой опыт в этой области. Я подавал прошения, но ни разу не получил ответа. – Стоявший далеко от свидетельского места мужчина, несмотря на темное родимое пятно на лбу, производил приятное впечатление.
– Да ведь господин председатель неоднократно объявлял, что обращаться с просьбами и жалобами непосредственно к властям бессмысленно. Для этого существовал специальный ящик. – Борнштайн улыбнулся Хорбаху как несмышленышу.
– Я и в ящик клал. Никакого ответа, – не сдавался Хорбах. – В жизни не встречал такого отношения.
– А вы подумали о том, кому во время войны могут понадобиться стенные часы?
– Я готов признаться в своей наивности, но никогда не смирюсь с чиновничьим хамством.
Защитник перестал улыбаться. Регина догадалась, что он намерен нанести ответный удар.
– В таком случае позвольте задать вам один вопрос. Когда вас забирали из Вены в Лодзь, вы попытались спрятаться в сундуке на чердаке своего дома, но, насколько нам известно, вас выдал сосед, некий Эгон Хольцер. А казалось, он хорошо к вам относится, еще ваши отцы были знакомы… Так почему же вы жалуетесь на председателя, а к Хольцеру у вас нет претензий?
– Потому что сейчас не Эгона судят.– Что верно, то верно, – вмешался судья. – Я принимаю вашу жалобу, господин Хорбах. Вижу, все мы уже немного устали. Вскоре я объявлю перерыв до утра. Еще только выслушаем Давида. Кто-нибудь видел его в коридоре? Если нет, давайте первого, кто попадется…
То, что интересно, застревает в голове навсегда, подумал Марек. С тех пор как он увидел красный фургон с белой надписью, ему ни на чем больше не удавалось сосредоточиться. Он даже перестал сам с собой биться об заклад, кто следующий войдет в зал: мужчина или женщина. Просто сидел боком на стуле, будто герой Зейна Грея [30] в засаде, готовый вскочить, как только подвернется оказия. И дождался: лысый человек с печальным лицом попытался выдать себя за свою сестру, посчитав близкое родство достаточным основанием для замены. Будучи приперт к стенке, он назвался собственным братом, которого, впрочем, все равно должны были вызвать после него, то есть смысла в этом не было никакого. Уступать, однако, он не желал, как ни пугал его судья грозными взглядами. В зале заволновались, пришлось даже вызвать служителей.
Воспользовавшись суматохой, Марек выскользнул в коридор. В клубящейся там толпе никто не обратил на него внимания. Он ходил между людьми, прислушивался к разговорам, которые в основном сводились к жалобам, и опасаться ему было некого – разве что женщин, которые, будто сговорившись, норовили погладить его по голове. Издалека Марек заметил красивую девушку, давшую ему вечное перо. Разрумянившись, она беседовала с двумя мужчинами, которых он раньше, когда они только пришли, принял за клоунов. В конце концов ему надоело слоняться по коридору, и он, дождавшись минутного замешательства среди ожидающих, рискнул пересечь несуществующую линию, за которую никто не осмеливался заходить. Шел он не торопясь, с видом человека, обладающего надежным пропуском. Это подействовало: никто за ним не погнался, никто не закричал вслед.
Знакомая дверь была не заперта, мусорный ящик стоял там, где он его оставил. Не колеблясь, Марек подтянулся, да так удачно, что ящик ему не понадобился: встав коленями на подоконник, он одной рукой ухватился за шпингалет. Солнце светило ему прямо в глаза, зато виден был большой кусок улицы, и не только дерево, стоящее поблизости, но и еще целых два. Хотя на них не шелохнулся ни один листок, а на тротуаре не дрогнула ни одна бумажка, все выглядело таким живым, что его собственная жизнь, несмотря на ощутимую боль в коленках, показалась Мареку нереальной. Такое с ним уже было однажды, когда он с родителями смотрел фильм «Костюшко под Рацлавице» [31] : черно-белый мир на экране казался реальнее не только, чем мир в зрительном зале, но и – позже, когда они возвращались домой, – мир на улице. Он потом долго не мог заснуть, гадая, кем же он, Марек, представляется Тадеушу Костюшко.Не прошло и минуты, как Марек увидел из окна машину. На этот раз не красную, а черную, со смешными крылышками сзади и флажком на капоте. От волнения он не заметил, какой это флаг, но все равно был так счастлив, как будто не только Костюшко, но сам Том Микс [32] проехал по улице на белом коне. Рука, которой Марек держался за шпингалет, начала затекать, но он не сдавался: если, не сходя с места, он дважды видел автомобили, то почему бы не увидеть и в третий раз? И был вознагражден за терпение: машины больше не появлялись, зато появилась девушка, у которой он брал перо и которая еще недавно стояла в коридоре. Ошибки быть не могло: рядом с ней шагал один из циркачей. Значит, отсюда можно выбраться, и не важно, настоящий ли мир за окном – он наверняка лучше здешнего. Не боясь упасть с подоконника, Марек делал все, чтобы его заметили. Махал рукой, стучал по стеклу, даже кричал, и – ура! – циркач его увидел. Однако в этот самый момент дверь открылась и вошла высоченная тетка, один раз уже попадавшаяся ему на глаза. Она затянулась зажатой в пальцах папиросой и выпустила в его сторону тучу дыма, которая почти целиком ее скрыла. Марек еще надеялся, что это цирковой трюк и огромная женщина через минуту исчезнет, но нет: дым рассеялся, а она шагнула к нему.
Ч то заставило меня оттуда уйти и вдобавок увести Дору? В конце концов, у всякого умопомрачения есть свои пределы. Я все еще не исключаю из рассмотрения сонный мираж, хотя уже сто раз себя щипал и убеждался, что не сплю. Единственное утешение – я перестал быть пассивным наблюдателем, и наконец хоть что-то от меня зависит. Я волен пойти налево, направо или прямо, что во сне или при психическом расстройстве вряд ли было бы возможно. Прежде чем двинуться с места, я незаметно проверяю, ведет ли посетивший меня фантом честную игру. Да, его ни в чем нельзя упрекнуть: конверт с деньгами как будто даже потолстел.
Я не знал, где ближайшая стоянка такси, но для чего существует почерпнутый из фильмов опыт? Как известно, стоит махнуть рукой или свистнуть, и к вам немедленно подкатывает такси, даже если Бродвей забит автомобилями. Чтобы не пугать Дору, я не стал свистеть, но достаточно было поднять руку, как рядом с визгом затормозило такси. Водитель был не первый день мне знаком, каждая наша поездка начиналась с того, что он читал свое стихотворение, всякий раз новое. Лишь незадолго до моего отъезда во Вроцлав он, подражая Борхесу, перекинулся на прозаические фантазии.