Так вот что имел в виду Давид, когда говорил «и вам недолго!» Да переживем ли мы его самого? Или прямо тут и зарежут, не сказав «привет»? Господи, как отчаянно вдруг захотелось жить – неважно, в каком тысячелетии и в каком городе, но только бы жить, жить, жить… Вдвоем… И какой-то немыслимой вспышкой, каким-то чутьем подраненного зверя я вдруг поняла: не вдвоем, с позапрошлой ночи – уже втроем. Я несла под сердцем нашего ребенка, невидимо, неощутимо ни для кого – но ясно для меня… и значит, нам надо было выживать!
Улочка внезапно кончилась, мы были на каком-то осыпающемся склоне, сбоку тянулся ряд каких-то дыр и провалов, и оттуда тянуло могильным холодом. Как нельзя кстати.
– Что это? – запыхавшись, спросила я.
– Гробницы, – бросил Венька на бегу и вдруг резко затормозил так, что я чуть не упала, – быстрее, внутрь! Пролезай!
– Ты с ума сошел? Зачем мне туда лезть? – жарким шепотом отозвалась я.
– Всё равно догонят, у Йоава людей много. Пересидим до ночи. В гробницу они не полезут.
– Веень, не надо, я покойников боюсь, – заскулила я, но Венька решительно подпихнул меня в сторону какой-то мрачной и грязной щели.
– Лезь к ним, живо, или сама такой станешь – свистящим шепотом потребовал он, – И что бы ни было, молчи, тогда, может, выберемся.
Меня обдало ледяным холодом то ли от его слов, то ли от разверстого гроба, но делать было нечего. Сцепив зубы и стараясь не скулить от липкого противного страха, я просочилась в щель и замерла, боясь коснуться каких-нибудь древних останков. Следом за мной в проем с трудом пробрался Венька. Я прижалась к нему, стараясь унять дрожь и про себя умоляя все возможные силы, чтобы нас не заметили снаружи. Кажется, на этот раз мы влипли серьезнее, чем когда-либо…
58
Мы прижались друг ко другу, я обнял Юльку, поерзал, пристраиваясь на камне… Говорить было опасно, да и не о чем было тут говорить. Там, за щелью, сквозь которую мы пролезли, слышались голоса и шаги, мелькали чьи-то тени, и я мучительно пытался угадать, что же там происходит… а потом перестал. Всё равно от нас ничего не зависело: найдут, не найдут… А потом всё стихло. Капала где-то вода, стучало сердце, дышала рядом любимая женщина, и только.
Было страшно, конечно. Да, сначала было страшно… а потом стало: никак. Было тесно и сыро, жестко и холодно. Руки, если пошарить вокруг, натыкались на что-то твердое и скользкое, и не разберешь даже, что, да пожалуй, лучше и не разбирать. Но в самой-самой сердцевинке были мы, и мы были живыми. Надолго ли?
Как было бы глупо погибнуть здесь и сейчас… За что, чего ради? Зачем мы вообще оказались в этой дыре, в этом чужом времени, в чужой истории?
– Чтобы возвести на трон Соломона, – неожиданно спокойно и уверенно ответила Юлька. Выходит, это я не просто подумал про себя, но сказал вслух… Или уже ничего не надо было говорить вслух, всё было и так сразу на двоих?
– Неужели он не стал бы царем без нас? Неужели наша помощь была ему так необходима?
– Но может быть, это нам было нужно нам самим? Не всемирную историю мы тут меняли – а нашу собственную жизнь?
Если только она сейчас не оборвется, чуть не произнес я вслух… или произнес?
– Не оборвется, – твердо сказала Юля, – она начнется. Другая, настоящая. Обязательно начнется, я точно знаю.
Да кому и знать о начале жизни, как не женщине? И мне вдруг стало легко и спокойно на душе. Точнее, нам стало. Ворох мыслей и беспокойств: что, куда, как, зачем, почему? – отступил, растаял, испарился. Только мы, только здесь и сейчас. Мы прикрыли глаза – всё равно смотреть было не на что – и отдались этому темному, густому потоку под названием «время». Он нёс нас из одной точки в другую, и не было возврата, и не было смысла в его течении. Или был, но оставался для нас неизвестным? Щепочка, брошенная в ручей, если бы могла чувствовать – наверно, чувствовала бы то же самое, что и мы. Она бы не знала, что мальчишка на берегу назначил ее фрегатом и пустил в далекое плавание. Она бы не смогла ни пристать к берегу, ни даже утонуть, ей оставалось только быть собой и плыть по течению. Как нам.
Я не знаю, сколько прошло времени – четверть часа или четыре, или четверо суток… но стены задрожали. Или это мы дрожали от холода и возбуждения? Нет, стены качнулись, и еще, и еще раз, и сдавили нас, и я в ужасе открыл глаза – и ничего не увидел. Мне показалось, что я ослеп, но это был мрак, густой, полный, могильный мрак, и не было уже той щели, сквозь которую мы сюда залезли – и я решил, что мы умерли.
А стены качались, толкали нас, и Юлька прижималась ко мне, и в первобытном ужасе я протянул руку наверх, и не нащупал потолка, и стал карабкаться, обдирая бока, туда, наверх – сам не знаю, почему. А Юлька ухватила меня за ногу и поднималась за мной, и даже подсаживала, словно мы стали одним единым организмом с восемью конечностями и двумя головами, и чувствовали мы одно и то же. Камень был скользким и мокрым, и он отчего-то казался живым, немного податливым – или это стены пещеры меняли свои очертания?
Да, они колебались! Это, наверное, было землетрясение, только совсем странное, и я даже не знал, как будет безопаснее – пересидеть его внутри или все же вылезти наружу. И вдруг стена толкнула меня в грудь, сдавила так, что круги поплыли перед глазами, я задыхался, я уже не чувствовал Юльки… но над головой забрезжил свет! Мои ли руки и ноги карабкались к нему, или сама пещера выталкивала меня наружу? Я не знаю. Я не помнил себя, я был беспомощней младенца…
Яркая вспышка, взрыв солнца – или, точнее, солнечный луч ударил мне в лицо. Я рванулся, подтянулся на руках – и я был снаружи! Я не видел ничего, ослепленный этим ярчайшим светом, я слышал крик, но не мог его понять, и только протянул руку туда, во влажное чрево пещеры, ухватил Юлькино запястье…
Нас, кажется, кто-то искал там, откуда мы пришли. Кто это был? Где мы были тогда? Что было с нами? Мы лежали, оглушенные светом и звуком, на жесткой и сырой земле, перемазанные какой-то слизью и кровью – исцарапались, пока лезли. Кто мы? Я не мог ответить и на этот вопрос.
Но крик был знакомым. Он исходил откуда-то сверху и сбоку, он разливался по свежему воздуху, заполнял мир переливами гласных звуков… «Аллаху акбар!» Это кричал о величии Творца муэдзин, заунывно и спокойно, кричал о том, что и так всем известно, но о чем порой приходится напоминать.
Невдалеке гудела торопливая машина, не обращая внимания на трели муэдзина, и еще высокий женский голос звал по-арабски Фатиму, ну куда же она запропастилась, ее не в магазин посылать, а только за смертью, и если папа узнает, что она опять встречалась с этим Ахмедом, то не миновать ей взбучки, и вообще она сейчас в полицию позвонит, и тогда позор Фатиме на весь квартал, на весь Аль-Кудс, на всю Палестину… А это что за оборванцы валяются тут при дороге, да еще в крови, надо точно позвонить в полицию, и пускай их забирают – а ей отвечал другой женский голос, что пожалуй не надо, и что лучше подойти и посмотреть, и может быть, даже помочь, так что пусть позовут мужчин, а то стыд такой, там парень почти голый, в каких-то лохмотьях, порядочной мусульманке и смотреть-то в его сторону грешно, здесь вам не Яффа, чтобы в таком виде разгуливать.
– Вот мы и дома, – только и сказал я, – вот мы и дома.
Но это был, конечно, не дом. Надо ли рассказывать про то, как нас действительно подобрали, напоили чаем, накормили фалафелем и пловом, дали принять душ (какое же это блаженство!) и даже снабдили кое-какой одежонкой, ну, в обмен на некоторые мелкие сувениры из десятого века до…? Жаль, поклажа моя так и осталась в пещере, и меч тоже, но чуточку серебра все-таки было в кожаном мешочке на шее. Когда ты путешествуешь по Ближнему Востоку, всегда носи немножко универсальной валюты в укромном месте прямо на теле, такое тут правило – пригодится, и даже очень.
И как потом пришлось менять у часовщика, что возле Махане-Йехуда (кто же его не знает!) другую часть серебра на израильские шекели, и плести всякие небылицы про найденный клад, и разыскивать старых друзей, и рассказывать им какие-то байки про наше похищение экстремистами в Сирии и про то, как мы еле от них сбежали, но ничего не помним, потому что были всю дорогу с завязанными глазами и под действием психотропных веществ, и потом повторять ту же самую байку в российском посольстве, чтобы выправить бумаги, и в израильской службе безопасности… и как распсиховалась Юлька и передавала этим шин-бетникам[9] со скользкими глазами привет от царя Давида и расписывала подробности детских жертвоприношений в Финикии – вот тут они поверили про психотропы, отстали. И как проверяли мы по выброшенным газетам, в тот ли мы попали мир, в тот ли год – оказалось, ровно десять месяцев нас дома не было, как звонили домой по чужому мобильному, объяснялись с родными… Особенно Юлька, насчет того, что приедет не одна, а в некотором роде с мужем и даже не только с ним. Про «не только» и я, признаться, прибалдел, когда услышал.
9
Представители Шерут Битахон, израильской службы безопасности.