— С наших-то рабочих и Ленину охранник был поставлен. Большой опасности работа…
Тут я не выдержал:
— Ох, Иван Гурьяныч, кружите вы голову юной леди. Она вон уже на вас смотрит, как на профессора…
Старик обиделся:
— Думаешь, вру я? А фамилию Уралов слыхал? Не слыхал, так не подъегоривай меня. Вы, конечно, ученые, но по своей части. А я с заводом век прожил. Чего там ваша крыша — мы Ленина охраняли, это, брат, не шутка! Понимать надо — на каком заводе находитесь! Первый завод в мире, говорю тебе!..
Так, на глазах моей студентки свершилось мое посрамление по части местной истории. Учил меня грубовато и пристрастно старый рабочий. Так, под уральский говор, как бы случайно, ненароком пришло ко мне озарение о возможных причинах трещин в стенах цеха. И, когда мы возвращались в гостиницу, я уже уверенно сказал Олечке: «Будет теперь у тебя в кармане диплом, Ольга Дмитриевна…»
Она странно посмотрела на меня и исправила шепотом: «Васильевна я. Васильевна…» Конечно же, она была Васильевной, ибо Дмитриевной была моя столичная жена, о которой я тогда уже старался не помнить…
Армения встретила нас розами, уже распустившимися в садах и парках. В ярких летних костюмах ходили люди, несли громадные сумки с зеленью, громко разговаривали и энергично жестикулировали, словно впервые видя друг друга после разлуки. Нас поселили в высотной гостинице, стоявшей на горе, у пропасти, и из окна ее были видны две снежно-голубые вершины. «Арарат и Арагац», — весело и поучающе воскликнула жена, распахнув двери балкона в теплую прохладу вечера. Вершины медленно золотели на закате, и было что-то необыкновенное, одухотворенное в этом пейзаже.
— Они так близко, — удивился я.
— Там — граница, — указала в сторону Арарата жена и подошла ко мне. Полнота ее была уже заметной, и я избегал сильных объятий.
— Ты не сердишься на меня? — спросила она, глядя мне в глаза.
— Я же раб, и восстание кончилось поражением…
— Ты мне нужен свободным и сильным, — она прижалась ко мне слегка животом.
— Нас будут развлекать или мы будем работать? — спросил я.
— Пока — развлекать. Гарни, Гегард, Эчмиадзин. Неужели ты этого не знаешь?
— Нет, я писал две ночи доклад и боюсь сорваться.
— Не сорвешься — я с тобой. Я навсегда с тобой, — она держала меня за руки. — Здесь — библейская земля, и мы с тобой — Адам и Ева.
— А это — запретный плод, — положил я ладонь на ее живот.
— Глупый, ты поверь в себя — и плод не будет запретным. Я сама его хочу, и тебя… Всегда хочу… — Ее поцелуи стали требовательней, настойчивей, и я уступил, бережно лаская ее изменившееся тело… Наверное, боль о ней потом, когда мы расстались, не была бы так остра, если бы не эти ночи с голубым жемчужным Араратом в раме окна…
Утром в дверь к нам постучались. Вошел Алик, ведавший всей деловой частью программы, и с ним черноусый ереванец. Познакомились. Нового посетителя звали Рубен, и он был художником-реставратором.
— Ура! — обрадовалась Ольга. — У нас давно была тяга именно к художникам. Архитекторы слишком скушны, правда, Андрей?
Рубен приехал на своей машине, и через час мы уже мчались по гладкому шоссе среди безжизненной горной местности, желто-песочной или красноватой временами.
— Я не хочу начинать с Еревана, начнем с яйца, — пояснял свои планы Рубен. — Армения начинается до нашей эры…
— Урарту? — догадалась всезнающая моя жена.
Алик сидел со мной сзади и деловито щелкал аппаратом.
— Слайды привезу профессору — вместо отчета сойдет, — шепнул он, и я заметил, какая на нем толстая, ворсистая, как полотенце, рубашка с ярким воротом. — Здесь купил, здесь всю Европу купить можно, — заметил Алик мой взгляд и подмигнул…
«А мы любовались Араратом», — весело подумал я и почувствовал себя вновь счастливым и уверенным.
Храмы Армении не сразу поразили меня. Поначалу я скучал, когда мы бродили по развалинам какой-то крепости немыслимой древности, где остались лишь валы да тесаные ступени входов, а солнце пекло все сильнее, и Ольга потемнела лицом, круги показались у ней под глазами.
Потом мы осмотрели стеклянный музей, где ассирийские быки на стенах были вровень с воинами в косматых шапках со звериными глазами и геркулесовскими икрами.
Мы подъезжали к другим развалинам, заросшим жесткой, сухой растительностью, где с обломков смотрели на нас хищные орлы с точеными крыльями, неприятно напоминая что-то арийское, надменное. Рубен гортанно описывал циклопические размеры соборов, разрушенных от землетрясений, и трогал нежно пальцами листья аканфа, тесанные в твердом известняке, и задирал голову вверх, показывая, как высоко вверху находились эти орлы и листья. Потом он тащил нас к каким-то чтимым гробницам, где надменно высились громадные камни, покрытые тончайшей узорчатой резьбой.
Я рассеянно слушал его, переживая за жену, надевшую от солнца панаму и держащую меня крепко под локоть.
«Надо понимать символику, язык, чтобы восторгаться этим», — думал я, видя, как Алик восторженно цокает языком и прицеливается объективом в немыслимых позах, то падая на плиты великих предков сынов Армении, то громоздясь на арки и остатки колонн.
Что-то знакомое мелькнуло для меня лишь в причудливых сплетениях виноградных лоз и плодов, и я вспомнил слова Патриарха «вертоград обетованный». Камни выражали мечту, это было понятно. И мечтой камней была жизнь живого. Они тоже пересиливали свою омертвелость силой человеческих рук.
Удивило меня, когда я прислушивался, как Рубен с азартом утверждал, что самые великие зодчие были армяне, и замысловатые имена не сходили с его уст.
— Но ведь римские базилики были раньше, — робко вставил я и осекся.
Рубен с бешеным темпераментом вскочил на камень и быстро-быстро заговорил, округляя и без того громадные черные глаза:
— Что ты понимаешь в базилике, дорогой коллега! Армяне изобрели купол, а Купол пришел из Киликии! Ты умеешь читать карту — посмотри, где Киликия, а где Рим. Это паршивый Траян вывез армянских зодчих в Рим, и они научили там тупоголовых италиков. Армяне стали христианами раньше греков и римлян, — и они строили византийцам их несравненную Софию… Айя-Софию и Пантеон создали армяне, ясно!
Я заглянул в карту, развернутую Рубеном, и удивился: Киликия была далеко за границей на Средиземном море.
— Ты смотришь и ничего не видишь, ничего не понимаешь. Ты темный человек, сибиряк, наверное. Тебе тысячу километров подавай, а здесь всего семьсот… Семьсот километров — и это была все Армения. Западная Армения — Трапезунд, Южная Армения — Киликия, Центральная Армения — Сасун, озеро Ван. Ты меня понял? — И он старательно водил пальцем с двумя массивными кольцами по цветной карте-схеме.
Ольга села на камень отдохнуть, а Алик уже разложил закуски и звал нас пригубить:
— Кончайте, здесь отличное армянское вино. Бросьте вы спорить!
Но Рубен горячо и пространно пытался втолковать мне как неграмотному нечто дотоле неизвестное для меня: судьбу народа, растоптанную столетиями нашествий и бед.
— Если бы твой Новгород и Нева были у шведов, а Смоленск и Киев у поляков — ты бы забыл о них, скажи, забыл?
— Конечно, не забыл. Родина есть родина…
— Погоди, Рубен, давайте выпьем, закусим, потом придем к знаменателю, — встрял добродушный Алик и почти насильно потащил нас к разложенной еде.
Рубен артачился, хватал меня за лацканы пиджака, крутил мне пуговицы и, успевая жевать, продолжал:
— Ты — миллионер, сибиряк, у нас — камень и скала, скала и камень. Даже воды нет, а у тебя реки, озера, леса. Чем нам гордиться?..
— Рубенчик, да разве мы не восхищаемся вашими соборами, хотя они и в таком виде… — жена хотела помочь мне, но только напортила. Рубен опять взорвался:
— Едем в Эчмиадзин! В каком «таком» виде? Персы их жгли, сельджуки их жгли, турки их кромсали — а они остались! Глаза надо иметь!.. Едем в Эчмиадзин! — И он скатал, проливая вино, скатерть в рулон и помчался к машине. Мы едва поспевали за ним.