– Когда вы водружали обелиск, оградка уже стояла? – спросил Цимбаларь.
– Да. Ограду почти сразу поставили.
– Вы её потом не трогали?
– Зачем? Нам она не мешала.
Видя, что Шлямин слегка расслабился, Кондаков огорошил его совершенно неожиданным вопросом:
– Скажите, а вы не помните случай, когда возле этой могилы нашли зверски избитого человека?
– Чего не помню, того не помню. – Шлямин явно тяготился этим разговором. – Здесь каждый божий день что-то находят. То женские трусы, то пустые бутылки, то кучу дерьма… Не кладбище, а проходной двор! Всякий сброд сюда словно магнитом тянет.
– Теперь я должен задать вам официальный вопрос. – Кондаков грозно сдвинул брови. – На данной могиле имеются какие-либо следы вскрытия? И учтите, за лжесвидетельство вы будете нести ответственность, установленную законом.
– Лично я ничего не вижу, – буркнул Шлямин.
– Вы за свои слова отвечаете?
– Ясное дело…
– Так и запишем… Вернее, запомним. Но предупреждаю – ваше свидетельство будет проверяться и перепроверяться.
– Дело ваше…
– Тогда мы вас больше не задерживаем. Как говорится, до новых встреч…
Когда из поля зрения скрылся не только сам Шлямин, но и столб сигаретного дыма, сопровождавший его повсюду, Цимбаларь сказал:
– Врёт, шельма.
– Врёт, – согласился Кондаков. – Причём неумело. Глаза прячет. Не знает, куда руки девать…. Маршал Востроухов умер в сентябре, а его сосед справа аж в октябре… На этом участке первоначально планировали создать аллею Славы, потому и хоронили с оглядкой. Каждую кандидатуру с городскими властями утрясали. А в итоге кроме маршала Востроухова сюда попал только один бывший член ЦК, парочка криминальных авторитетов да предыдущий директор кладбища Айрапетянц, уже упоминавшийся сегодня… То есть в течение целого месяца можно было преспокойно подкопаться под плиту.
Цимбаларь, во время речи Кондакова бродивший среди могил, вернулся с метровым металлическим штырем, некогда составлявшим часть ограды. Этим импровизированным щупом он истыкал землю вокруг маршальского захоронения, однако ничего подозрительного не обнаружил. Лопатой здесь был затронут только самый верхний слой почвы.
Отшвырнув штырь в сторону, Цимбаларь спросил:
– Какого числа нашли избитого Сопеева?
– Шестого ноября, – ответил Кондаков. – Как раз перед праздниками.
– Морозов ещё не было?
– Да ты что! Дождь лил. Разве не помнишь?
– Я все праздники загодя начинаю отмечать. Соответственно, ни хрена не помню.
Цимбаларь достал перочинный ножик и стал выворачивать винты-саморезы, посредством которых алюминиевые конструкции ограды скреплялись между собой. Тщательно осмотрев каждый винт, он ставил его на прежнее место. После завершения этой работы последовало краткое резюме:
– Три четверти саморезов чистенькие, словно бы только вчера с завода. А те, которыми крепится фасадная часть ограды, – сплошь ржавые. Понял, в чём тут дело?
– Конечно, – кивнул Кондаков. – Разбирали оградку. Причём лишь с одной стороны и в ненастную погоду… Вопрос, с какой целью это делалось?
– Скорее всего, для установки подъёмного оборудования, при помощи которого снимали могильную плиту. – Цимбаларь несколькими энергичными жестами изобразил эту операцию.
– Полагаешь, что бетил всё же похитили из гроба?
– Пока только предполагаю. Вот если бы прокуратура дала санкцию на эксгумацию…
– Даже и не думай! Такое возможно лишь при возбуждении уголовного дела. Если, к примеру, вскроются обстоятельства, указывающие на насильственную смерть Востроухова. Но подобный вариант сомнителен… Запомни раз и навсегда: надеяться на содействие прокуратуры нам не приходится. Мы хоть и сражаемся за торжество закона, но вынуждены действовать, так сказать, вне его поля.
– Тогда все надежды только на маршальского байстрюка. – Цимбаларь скривился, словно раскусив хинную таблетку. – А с психа какой спрос? Он сегодня ляпнет одно, а завтра другое.
– Не вешай нос! – Кондаков похлопал коллегу по плечу. – Ведь если могилу действительно вскрывали, тут поработала целая бригада. Крановщик, стропальщик, землекопы… Куда они от нас денутся? И не таких ловчил на чистую воду выводили.
В кладбищенской конторе допроса ожидал сторож, некогда обнаруживший тело Сопеева. Ради встречи с оперативниками ему даже пришлось пожертвовать своим законным выходным.
Впрочем, он не проявлял и тени беспокойства, столь естественного в данной ситуации. С первого взгляда было ясно, что это не какой-нибудь шаромыга, падкий до легкой работы, а истинный фанатик своего дела, всегда готовый бдить, мотать на ус и стучать куда следует. Всё указывало на то, что до пенсии он служил в каком-то силовом ведомстве, где умеют промывать мозги сотрудникам. Короче, это был не свидетель, а прямо-таки подарок.
Деликатно выставив директора за дверь, Кондаков за руку поздоровался со сторожем и раскрыл свой видавший виды блокнот. Цимбаларь скромно примостился в сторонке.
– Кузьма Аверьянович Подкидышев, – представился сторож, несмотря на свой преклонный возраст крепкий и кряжистый, словно дубовый пень. – Старшина внутренних войск. Фактически бывший, но таковым себя не считаю, поскольку в нашей системе бывших не бывает.
– Это вы верно подметили, – кивнул Кондаков. – Волкодав и без зубов останется волкодавом… Кузьма Аверьянович, в ночь с шестого на седьмого ноября тысяча девятьсот девяносто восьмого года на территории вверенного вашей охране кладбища было обнаружено тело человека, находившегося в бессознательном состоянии. Помните этот случай?
– Как свою собственную свадьбу! – ответил сторож Подкидышев. – Только нашёл я этого бедолагу не ночью, а утречком, когда возвращался после дежурства домой.
– Важное уточнение. – Кондаков что-то черканул в блокноте. – Коротенько расскажите, как всё это происходило.
– Да рассказывать особо и нечего. – Подкидышев расстегнул ворот рубашки и устроился в директорском кресле поудобнее. – Заступил я на службу как положено в двадцать ноль-ноль. Погода выдалась скверная. Дождь пополам со снегом. А к ночи ещё и ветер поднялся. Условия, сами понимаете, хуже некуда. Территория у нас громадная, за всю ночь не обойдёшь. Освещения никакого, как в каменном веке. Я об этом директору так прямо и сказал, когда он ко мне заглянул.
– Подождите, – прервал его Кондаков. – Какому директору? Этому? – Он кивнул на шляпу, украшавшую вешалку.
– Нет. Старому. Айрапетянцу. Которого потом в собственном подъезде застрелили.
– Теперь понял… Следовательно, во время дежурства к вам в сторожку зашёл бывший директор кладбища Айрапетянц? – уточнил Кондаков.
– Я так и сказал… – В голосе сторожа проскользнуло некоторое недоумение.
– Во сколько это было?
– Где-то в районе двадцати двух часов. Я как раз чай начал греть.
– Директор частенько навещал вас в столь позднее время?
– Я бы не сказал… Но тот случай особый. Праздники на носу. Как бы чего не случилось. Беспокоился человек.
– Долго пробыл у вас Айрапетянц?
– А при чём здесь он? – Сторож заёрзал в кресле. – Я про того бедолагу хочу рассказать.
– Успеете про бедолагу, – отрезал Кондаков. – Лучше ответьте на мой вопрос.
– Врать не буду. – Сторож потупился. – Часов до пяти он у меня просидел, а то и дольше.
– Чем вы занимались?
– В нарды играли. Он до них большой был охотник.
– Только играли? – Кондаков по-приятельски подмигнул сторожу. – И ничего больше?
– Выпили, конечно… Не без этого, – тяжко вздохнул сторож.
– Кто принёс спиртное?
– Айрапетянц. Говорил, из родного дома коньяк прислали. Предложил отведать… Я коньяк не больно уважаю, но начальнику разве откажешь.
– Вы помните, как он ушёл?
– Вот этот момент у меня из памяти как раз и выпал… Утром просыпаюсь, меня сменщик за плечо тря– сёт. Вижу, что на автобус опаздываю. Потому и попёр через территорию, чтобы угол срезать… По пути на этого ханурика и наткнулся.