«Итак, Бог умножил мое понимание действительного бытия. Из Бога я смотрел на Бога и увидел его в его подлинной сущности. Там пребывая, я остановился. Я прислушался, насколько мои уши могли постигнуть; теперь меня больше не угнетают муки бесполезных поисков. Полученные знания я стал использовать. Я подавил свою страстную душу, которая постоянно подстрекает меня к греху. Некоторое время я оставался как бы с собой. С божьей помощью вымел я мусор болтовни с тропы, ведущей к сути веры. Милость оказал мне Бог, он подарил мне знание того, что вечно без начала». Эти слова сказал Баязид Бистами в сообщении о своем небесном путешествии у Фарид-ад-дина Аттара (ум. 1220)44. Полученные через Бога знания, знания теологии, которые ощущают последствия тонких и запутанных проблем рационального познания и понимания Бога, упорная борьба со страстной душой, которая должна заставить ее быть под властью шариата — все это тщетно и ничтожно. Что имеет смысл — так это опыт видения себя невыразимым образом вместе с единым Богом — после сбрасывания своего «я». Почитание шариата и подражание речам и действиям Пророка, к которому Баязид призывался и у Аттара, не могут поэтому иметь в виду овладение его Сунной, достигающей мельчайших подробностей. В день воскрешения соберутся все творцы и пророки под его, Баязида, знаменем, а не под знаменем Мухаммеда. Для многих мусульман скандальны эти слова, однако Аттар истолковывает их по той картине, которую сам создал в рассказе о Баязиде: ни на небесах, ни на земле нет ничего, качественно соответствующего тому «я» Бистами, которое идентично единому Богу: истинная суть этого «я» остается непонятой; это не та личность, на долю которой выпадет все-таки речь Бога: Бог был оратором, совсем таким же, каким он однажды перед лицом Моисея явил свой голос из куста терна45. Последователь пророка Мухаммеда больше не является подражателем его конкретного превратившегося в закон действия; оно заключается теперь для медиума в избрании единого Бога.
Ильханы, как мы знаем, были известны тем, что были способны на сверхъестественные ощущения. Святые, передававшие послания из мира «сокровенного», были уже давно знакомы монголам; их советам они придавали большое значение. В «Тайной истории монголов» речь идет о близком соратнике Чингисхана Мунлике46, от семи сыновей которого принял один человек пророчества «главнокомандующего вечного неба» и передал их дальше правителю47. Земные события определяются на небе, и ясновидящий, шаман, может это разузнать48. Когда монголы закрепили свое господство в Китае, они едва не переняли интеллектуально усовершенствованную форму местного буддизма. Намного больше воспринял Хубилай-хан в 1253 г. учение ламаистского направления, в котором отношение к сверхчувственному необычайно значительно. Лама Фагс-па, посвятивший великого хана в религиозные обряды тантрийского божества Хевейра, получил титул «императорского учителя» и был тесно связан с правителем, которому служил и как волшебник. Фагс-па был в дальнейшем покровителем — если вообще не создателем — идеологии о двух устройствах, а именно земного, центр которого был в великом хане, властителе всей земли, и религиозного, который присутствует в иерархии лам49.
В исламе такое разделение не могло произойти. Ильханов лишь изредка называли в источниках «Султан ислама». Но имеются признаки того, что на практике и у них образовывались подобные отношения между властителем и духовным наставником или руководителем, взаимоотношения, которые не обязательно должны были привести к официальному переходу хана в ислам. Те наставники или руководители, кажется, и без того не были защитниками шариат-ислама; они принадлежали к направлениям, которые не боялись удовлетворять ту потребность сверхъестественной истины, которая в Китае привязала великого хана Хубилая к такому человеку, как Фагс-па.
Чагатай, сын Чингисхана, был, как мы знали, надежным хранителем Ясы; он, бесспорно, всю свою жизнь придерживался религии монгольского народа. Его мусульманские администраторы представили ему, однако, некоего Абу Якуб Саккаки. Он был очень сведущим в мусульманских и греческих науках; мог подчинять себе планеты и разбирался во всех видах волшебства. Чагатай доверял ему и наконец был им полностью одурачен. Абу Якуб произвел на него впечатление множеством фокусов; так, он нарисовал однажды круг на земле, указал пальцем на птиц в небе, и они упали. Перед Чагатаем Абу Якуб хвастался еще совсем другими успехами. Будто однажды в Багдаде визирь халифа оскорбил его, за что он на три дня заколдовал огонь везде, так что он нигде не хотел гореть. Раздался крик боли. По Абу Якуб настаивал на том, чтобы не снимать колдовства, прежде чем визирь поцелует собаку в зад. В конце концом визирь должен был выполнить это требование. И Хайду50, наследник Угедея, хотя сам не был мусульманином, всегда держал возле себя муллу Зайн-ад-дина аль-Кудзи; конечно, мулла тоже был ловок в подобных искусствах51. И того шейха Абу ар-Рахмана, который справился с тем, чтобы уговорить ильхана Те-гудера принять ислам, мы не можем представить, конечно, как борца за строгую набожность шариата. Он много раз со своим питомцем усердно практиковался в экстазе. Эта практика в трезвом суфизме старого стиля считалась предосудительной52.
Особое значение имели при исламизации монгольского руководства ученики и внуки учеников суфия Надж-ад-дина Кубры, который нашел свою смерть во время осады Хорезма Чингисханом весной 1221 г. Завоеватель призвал очень уважаемого шейха ввиду запланированных массовых убийств в Хорезме бежать в надежное место. О подобных предупреждениях сообщается также в связи с другими знаменитыми учеными; здесь, кажется, сообщение отражает скорее тесные связи между монголами и адептами Кубры в те времена53. Один из последователей Кубры, Саиф-ад-дин Бахарзи, завоевал благосклонность матери Мункэ, которая пожертвовала ему деньги для строительства медресе в Бухаре, управление которым он взял на себя. Берке, четвертый сын Джучи, должно быть, по настоянию своего отца познакомился с исламом. Уже взрослым он совершил паломничество к Бахарзи, чтобы открыто в его присутствии показать признание религии Пророка54. И обращение в ислам Газан-хана в 1295 г. произошло перед одним из кубрави-шейхов55.
Суфизм Кубры и его последователей не исчерпывался внутренними переживаниями без всяких образов; для него характерны большие видения и истории во сне. Учитель наглядно описал их в своих сочинениях. Во сне происходил обмен пятью чувствами, которыми мы пользуемся в состоянии бодрствования, и благодаря этому возможны переживания сокрытого. «Когда кто-то спит, освобождается немного от тягот существования, и его способность воспринимать море жизненных событий закрыта, открываются другие чувства к миру сокрытого — глаз, ухо, обоняние, рот, рука, нога, даже другое тело! И так он видит и слышит из сокрытого, откусывает от него и съедает, и иногда он ощущает, если он во сне ел, приятный вкус той еды во рту, — и он говорит (во сне), ходит, действует, добирается до далеких стран, причем расстояние ему не может быть препятствием. Это более совершенное существование, чем здешнее. Иногда в том существовании он переживает в себе способность летать, ходить по воде или шагать по огню, не сгорая. Не считай это болтовней! Это действительность. Сон — это брат смерти. Что ощущает неуч во сне соответственно силе, вытекающей из его низкого существования, это ощущает тот, кто шагает по тропе уже в состоянии между бодрствованием и сном, так как его общее существование выражено слабо, его благородное и ценное существование наоборот сильно, а (во сне) становится еще сильнее, так что потом необыкновенное даже случается в мире, доступном нормальным чувствам: он летает, ходит по воде, идет через огонь, причем тот ему не приносит вреда, видит, слышит, берет, поднимается или опускается, преследует свои цели, в то время как все это остается недоступным присутствующему при этом из-за грубого вещества его существования» . Кубра и конечно же его последователи взяли для себя обязательным после строгой учебы в практике их суфизма уметь восстанавливать связи с потусторонним миром и совершать хотя бы частичное очищение существования от избытка грубого вещества дела, что обычный человек называет чудесами. Теория, на основе которой могло утверждаться подобное, ни в коем случае не была ограничена кругом кубрави и похожих направлений. Это было давно известное направление о том, что дух состоит из тонкого вещества будучи заключенным в тело с грубым веществом этой утонченной сферы, стремится снова обрести свою близкую к Богу родину. Во сне и окончательно в смерти это возможно. Дух вбирает в себя там, куда он, пока человек живет, может отвлечься только на время, картины сверхъестественного, которые являются спящему в форме отображений, знакомых ему из мира чувств. Эта теория лежала в основе тогдашнего толкования сновидений 57.