Начав приготовление к казни, Шмидт перешёл черту всякой человечности. Кто возразит обратное? С кем вообще можно сравнить человека, начавшего публично казнить заложников, причём тех, кто ещё вчера были его сослуживцами и друзьями? А потому все дальнейшие рассуждения о гуманности и демократичности, революционности и романтизме применительно к Шмидту — это просто кощунство по отношению к тем невинным людям, которых он фактически готовил к закланию, кощунство по отношению к так насаждаемым сегодня общечеловеческим ценностям. Впрочем, каждый сам волен составить мнение о том, гуманно или нет взрывать целый город и вешать невинных людей…
Итак, первый артиллерийский залп ноябрьской трагедии прозвучал. Что же произошло дальше?
Чем же ответил на это храбрый Шмидт, как он сражался с врагами? А никак! Как явствует из документов, «Очаков» ответного огня почти не вёл, с него ответили всего несколькими выстрелами и не добились ни одного попадания. Всё командование Шмидтом во время боя свелось лишь к одной напыщенной фразе: «Комендорам к орудиям!» После этого он вообще утратил какой-либо контроль над ситуацией. Дело в том, что на мятежном крейсере с первой минуты боя началась паника. Пожары никто не тушил, а пробоины никто не заделывал. Как боевой командир Шмидт показался себя полным ничтожеством. Вполне возможно, что у него снова начался очередной припадок. Факт полного безначалия на «Очакове» подтверждают все без исключения участники восстания.
Ещё раз вернёмся к воспоминаниям генерала Гурко: «Меллер скомандовал: „Готовиться ко второму залпу“. На сигнальной мачте взвился флаг. Но давать залп не пришлось… Бунт кончился».
Извините, но столь быстро завершение событий никак не тянет не то что на настоящий бой, но даже на сколько-нибудь достойную перестрелку.
Возникает впечатление, что команда «Очакова» вообще в своём большинстве только и ждала первых выстрелов, чтобы разбежаться. Да и то, какого чёрта им было умирать за бредни бьющегося в эпилепсии малознакомого лейтенанта!
Согласно официальным отчётам о событиях того дня, по крейсеру было сделано всего шесть залпов. Вполне возможно, что выделенные для ведения огня орудия сделали всего по одному выстрелу, то есть всего шесть выстрелов, которые генерал Гурко и считает одним полноценным залпом, говоря, что второго выстрела орудиям по «Очакову» не потребовалось. При этом делались они с достаточно большим интервалом, так как общее время обстрела заняло двадцать пять минут.
Почему это делалось? Ответить на этот вопрос несложно. Если бы по «Очакову» был открыт беглый огонь, то остановить его именно в момент сдачи крейсера было бы просто невозможно. А это неминуемо привело бы к лишним жертвам, тяжёлым повреждениям, а то и вовсе к потере новейшего крейсера. А так делался одиночный выстрел, после чего Меллер-Закомельский с Чухниным наблюдали за «Очаковым»: одумались или нет? Нет! Ещё выстрел. Снова нет! Через несколько минут следующий. Наконец, после шестого над мятежным крейсером взвился белый флаг, и стрельба была немедленно прекращена.
Кроме этого трудно предположить, что расстреливаемый в упор 305-миллиметровыми снарядами неподвижный бронепалубный крейсер вообще мог остаться на плаву, ведь для его уничтожения хватило бы всего двух-трёх попаданий, причём промахнуться с дистанции в три–пять кабельтовых по столь большой и неподвижной цели было просто невозможно. Документы показывают, что огонь вёлся прежде всего орудиями малого калибра, с тем чтобы ни в коем случае не пробить броневой пояс «Очакова», то есть не поразить его жизненно важные отсеки.
Историкам кораблестроения хорошо известна схема повреждений «Очакова». Последний раз она была напечатана в книге Р. Мельникова «Крейсер „Очаков“» (Ленинград, Судостроение, 1996). Не надо быть большим специалистом, чтобы увидеть по схеме, что крейсер вообще не получил попаданий крупнокалиберными снарядами. В отчёте по итогам обстрела говорится, что одно попадание 10-дюймового снаряда в крейсер якобы всё же наблюдали. Однако согласно схеме все пробоины сосредоточены в районе верхней палубы и весьма малы по размерам. Это доказывает, что на поражение стреляла только мелкокалиберная артиллерия. Тяжёлые орудия создавали скорее всего психологический фон, пугая громом своих пушек восставших. Береговая артиллерия стреляла шрапнелью, кроме этого, вёлся ещё огонь и из винтовок. Эта стрельба могла принести вред только людям, находящимся вне укрытий на верхней палубе. Помимо этого часть комендоров с броненосцев вообще стреляла мимо цели. Их неразорвавшиеся снаряды потом находили далеко на берегу. В ходе обстрела «Очакова», у крейсера пострадали прежде всего надстройки. Начавшийся к концу обстрела пожар был вызван детонацией боевых зарядов в кормовом погребе 152-мм снарядов. Лучшим доказательством не слишком больших повреждений «Очакова» служит тот факт, что после окончания восстания корабль даже не отправляли на ремонт в Николаев. А ограничились местным ремонтом крейсера на куда менее мощном Севастопольском судоремонтном заводе.
Из исторического исследования Б.В. Заболотских:
«Первыми начали стрельбу орудия, расположившиеся перед Михайловской батареей, и потопили шлюпку с матросами, направлявшуюся к „Очакову“. В ответ заговорили орудия крейсера. Тут же пришла в действие береговая артиллерия и артиллерия некоторых судов. „Очаков“ содрогался от попадавших в него снарядов. Миноносец „Свирепый“ попробовал произвести атаку на стрелявшие корабли, но, встреченный сильным огнём с крейсеров „Капитан Сакен“, „Память Меркурия“ и броненосца „Ростислав“, вышел из строя. Под огнём оказались также два номерных миноносца, один из них был потоплен…
В самом начале боя в кочегарное отделение попал крупный снаряд и вызвал пожар. Другой образовал пробоину ниже ватерлинии. Во внутренние помещения хлынула вода. Среди матросов началась паника, многие бросались за борт. Часовые, сторожившие пленников, оставили свой пост. Ожидая, что вот-вот крейсер взорвётся, офицеры бросились из кают-компании наверх. На палубе их глазам открылась страшная картина: всюду лежали убитые и раненые. Над головой со свистом проносились снаряды. Офицеры спустили красный флаг и подняли вместо него белую скатерть, предусмотрительно захваченную из кают-компании. И лишь после этого обстрел крейсера прекратился».
Насчёт потерь среди очаковцев существуют самые различные предположения. Дело в том, что никто не вёл учёта количества людей на борту. Скорее всего потери были весьма небольшими. Раненых было: тяжело и средне раненных — 29, легко раненных — 32, обожжённых — 19, озноблённых — 6. На «Очакове» обнаружено 15 трупов, ещё несколько трупов было найдено в воде. Учитывая, что во время начала обстрела на борту «Очакова» находилось до восьмисот человек (команда самого «Очакова», освобождённые потёмкинцы, матросы с других кораблей, гражданские лица, офицеры-заложники), то убитые и раненые составляли не более 10%. Эти цифры примерно подтверждают и официальные документы следствия. Что касается Чухнина, то едва был прекращён обстрел крейсера, он немедленно направил к нему баркасы и катера, на которых все остававшиеся к тому времени на борту люди были свезены на берег, а раненые отправлены в госпиталь. Всего же за время ноябрьского мятежа в Севастополе погибло 150 человек. Обычно, лукавя, эту цифру приводят как количество погибших восставших. На самом же деле это общая цифра погибших с двух сторон. Что касается мятежников, то на самом деле их погибло 95 человек, из которых, как мы знаем, всего лишь 15 на «Очакове».
А теперь зададимся вполне закономерным вопросом: как должен был поступить в создавшейся ситуации Пётр Шмидт? Как честный человек, спровоцировавший сотни людей на военную акцию и возглавивший их, обещавший всем им спасение, как человек, на чьей совести была упущенная возможность по перелому хода восстания, он, видимо, должен был до конца оставаться на борту горящего крейсера и погибнуть на нём. По крайней мере, это был бы настоящий офицерский поступок! Такое поведение Шмидта было бы, казалось, весьма логичным, ибо он всегда и везде кричал на митингах, что только и мечтает, как бы умереть за свободу. И вот, казалось бы, судьба дала ему этот, давно просимый им, шанс. Но одно дело митинговая демагогия, и совсем иное — настоящий бой. Кроме этого та же «цусимская история» однозначно говорит, что под огонь Шмидт подставлять себя не привык.