Изменить стиль страницы

Вообще военно-морских офицеров Шмидт теперь уже откровенно ненавидит. Это поистине поразительно! Вспомним, как описывает недавнее поведение Шмидта на «Иртыше» в своих воспоминаниях Г. Граф. На «Иртыше» Шмидт корректен с гражданскими моряками, но водит дружбу исключительно с коллегами морскими офицерами, так сказать, остаётся верен корпоративному духу. И тут внезапно такой разворот на 180 градусов!

«Посмотрите, — пишет Шмидт в том же „Сыне Отечества“, — на лицо „дельного офицера“, который без сучка и задоринки проходит служебную лестницу, добираясь благополучно до адмирала, — оно полно апатии и индифферентизма и нарочно заделано под англомана с тупо торчащими воротничками… Многолетняя стоянка на якоре… бессмысленная вахтенная служба, состоящая из одних формальностей и не освящённая ни малейшей идеей, полное незнание ни морского дела, ни моря, формальное смотровое отношение к боевым тревогам выродили его, бедного, в тип, какого нет на Руси, — ни живой мысли, ни живого чувства, ни интересов, ни цели, хоть шаром покати, чист человек до полной благонадёжности».

За что же ненавидит своих коллег Шмидт? Видимо, за то, что сам оказался в их среде полностью несостоятельным. Налицо явный комплекс. Шмидт пытается доказать, что он всё равно лучший из лучших. На гражданской стезе он добился несколько больших успехов (хотя в конце концов и там угодил под суд!), чем на военной, а потому и гражданские моряки у него теперь лучше военных. Нахваливая их, Шмидт хвалит и самого себя, что он любил делать всегда.

«Кто уцелел? Кто до сих пор наносит вред неприятелю? — спрашивает Шмидт и отвечает: „Днепр“ и „Рион“ (вспомогательные крейсера. — В.Ш.). Отчего? Да оттого, что их капитаны — это люди, не знавшие много лет военного флота, и благодаря своей коммерческой морской опытности были на своих местах». Да не от того уцелели эти вспомогательные крейсера, что там были какие-то особые капитаны, а только потому, что никто за ними никогда не гонялся, да и вреда японцам они не причинили никакого, целыми вернулись и на том спасибо. Истории имена этих капитанов не интересны, и они справедливо давно забыты. В то же время Россия будет всегда помнить героев-командиров: капитана 1-го ранга Юнга с броненосца «Орёл», капитана 1-го ранга Миклуху с броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков», капитана 1-го ранга Шеина с крейсера «Светлана», лейтенанта Сергеева с эсминца «Стерегущий» и многих других. Увы, все они для ниспровергателя авторитетов Шмидта лишь вырожденцы с «тупо торчащими воротничками»…

Историки любят говорить, что в революцию Шмидта толкнуло обострённое чувство справедливости и великое желание сделать Россию счастливой и свободной от деспотизма. Есть, однако, и ещё одно предположение о причине столь быстрого вхождения Шмидта в революцию. Причина эта кроется в психическом состоянии Шмидта в тот период. Зная манию величия и веру в собственную исключительность нашего героя, можно сказать, что у него просто не было уже иного пути. Дело в том, что оставаться в военно-морском флоте Шмидт, разумеется, больше не мог, причём сразу по нескольким причинам. Во-первых, из-за подсудного дела с растратой казённых денег и дезертирством с миноносца, во-вторых, судя по всему, к этому времени непутёвый племянник уже вконец надоел и своему дяде-адмиралу. Наконец, в продолжении службы на флоте для Шмидта вообще не было никакого смысла. В это время стремительную карьеру уже делали увешанные боевыми орденами молодые герои Порт-Артура, и не сбежавшему от Цусимы перестарку и неудачнику Шмидту было с ними тягаться. Как мы знаем, ничего хорошего не ждало Шмидта и в Одессе. После аварии «Дианы» и судебного процесса капитанская должность в торговом флоте ему больше не светила. Впереди у Шмидта было лишь вечное прозябание на вторых и третьих ролях. Для человека, обуреваемого манией величия, как мы понимаем, это было невыносимо. Что же оставалось для Шмидта? Только одно — идти (скорее даже бежать, чтобы обогнать всех возможных конкурентов!) в революцию и, пользуясь моментом, попытаться хотя бы там реализовать свои честолюбивые амбиции. Разумеется, полностью утверждать, что Шмидт рассуждал именно так, мы не можем, однако вся жизнь, служба и, главное, сам характер нашего героя говорят о том, что данная мотивация решения Шмидта стать великим революционером не только вполне реальна, но и скорее всего недалека от истины.

В те дни Шмидт всеми силами старается оттеснить других революционеров и самому стать во главе бунтующих масс. Наступал тот час, которого он ждал всю свою жизнь, — час его славы, и делиться с ней он ни с кем не собирался! К октябрю 1905 года популярность Шмидта по сравнению с другими трибунами возросла. Многих подкупали его погоны. Это было настолько необычно, что сразу выгодно отличало Шмидта от других ему подобных горлопанов. В условиях всеобщей забастовки Шмидт начал проявлять бешеную деятельность. Он писал бесконечные письма, рассылал многочисленные телеграммы к матросам различных пароходств с горячими призывами присоединяться к всеобщей забастовке. Иногда письма действовали. По крайней мере, так считал сам Шмидт. Так, когда к забастовке одесских железнодорожников присоединились служащие пароходных обществ, Шмидт сразу же приписал эту заслугу себе. 17 октября Шмидт громогласно объявил, что горячо принял манифест императора о даровании политических свобод. Казалось бы, манифест опубликован, можно и поутихнуть, но не тут-то было! Шмидт уже вошёл в роль народного вождя и отказываться от этого не собирался.

В тот день, после опубликования манифеста о свободах, некто Инна Смидович и Канторович, Берлин и известный эсер Никонов собрали сходку на Екатерининской улице напротив музея Севастопольской обороны. Тут на трибуну и полез Шмидт. Произнеся полную патетики и лозунгов речь, он в её конце призвал всех собравшихся идти освобождать политических. Это была откровенная провокация, так как было совершенно ясно, что никто митингующим двери тюрьмы не откроет и произойдёт вооружённое столкновение. Требовали митингующие и возвращения доктора-эсера Никонова на место старшего врача городской больницы, откуда он был выдворен. Так как, занимаясь революцией, он откровенно манкировал своими обязанностями.

Затем выступающие ораторы сами избрали себя в Совет народных депутатов. Там были всё те же: Смидович, Канторович, Берлин и Никонов. Председателем совета был определён Канторович. Уже в первом своём воззвании совет потребовал власти выдать им 300 револьверов для вооружения боевиков, а кроме того, пригрозил, что любые антиеврейские высказывания, не говоря уже об аресте евреев, будут восприняты как антиреволюционные действия, которые вызовут вооружённые столкновения и жертвы.

После митинга Шмидт во главе толпы повёл её к зданию тюрьмы освобождать политических заключённых. Там Шмидт вызвал начальника тюрьмы и начал требовать, чтобы всех заключённых (в том числе и уголовных, а не только политических, как будут утверждаться позднее) немедленно выпустили на свободу. Разумеется, на это пойти начальник тюрьмы не мог. Толпа стала неистовствовать, кидать камни в окна и пытаться сорвать ворота. Тогда ворота открылись, и взвод солдат выстрелил поверх голов. Шмидт кричал, призывая идти на штурм. Толпа, веря в свою безнаказанность, попыталась ворваться в тюремный двор, но второй залп остановил её. Оставив восемь трупов, нападавшие разбежалась. Что касается организатора этой провокации Шмидта, то он мгновенно исчез, как только дело стало принимать нежелательный оборот, бросив на произвол судьбы пришедших с ним людей.

Революционный взрыв начинается с 18 октября, когда в газетах выходит императорский манифест о свободах. Местные революционеры тут же решают воспользоваться опубликованными «свободами», приняв их за очевидную слабость властей. Военные власти некоторое время не могут уяснить сути новых «свобод» и того рубежа, где кончаются эти «свободы» и вступает в силу закон. Но этих нескольких дней вполне хватает, чтобы Севастополь захлестнула волна митинговой страсти. Наступало время ораторов-демагогов, и уж там-то Шмидту равных не было!