— А как же вы время находите путешествовать — с вашей-то работой?
— С этим проще: мы с ребятами-девчатами друг друга в магазине в этом плане поддерживаем — подменяем, отгулы копим, за свой счет берем. А ученики — они и подождать недельку могут.
И что Марину заставило следующий вопрос задать:
— А вы мужа любите? Лена протянула:
— Ууу, ну знаете, этот вопрос я себе уже лет сто не задавала, и слова этого в моем словаре нет. Не знаю. Простите, мне бежать надо. Запишите мой телефон.
Позвонила женщина с сильным южнорусским акцентом. Представилась Верой. Голос был немолодой. Марина спросила, как по отчеству. Вера с неудовольствием сказала: «Ивановна».
— Так хочу, уж так хочу поговорить.
— Давайте поговорим.
— Уж в этом Лондоне распроклятом и поговорить-то по-человечески не с кем.
Марине очень захотелось сразу же положить трубку, но нельзя — сама ведь объявление дала.
— Уж намучалась я здесь, и не передать! В Лондоне грязища, «черных» полным-полно, английский — до чего ж язык противный! И рожи у всех ну такие! А одеты как — срам! Все не как у людей!
— А зачем вы приехали?
— Дак за любовью ж!
И поведала Вера Ивановна, что лет десять назад повстречала она в своем Крыму англичанина и влюбилась в него без памяти. Он провел с ней несколько ночей своего отпуска. Уехал, однако, не оставив ни адреса, ни обещаний о новой встрече. Но не такова была эта крымчанка, чтобы просто так отпустить любимого — стала разыскивать, подняла на ноги знакомых из «Интуриста», достала адрес и телефон. С чьей-то помощью поговорила — сама языка не знала — и выяснила, что звонить больше не надо: он не хотел с ней даже разговаривать.
— Ну я-то и подумала: что телефон! Вот если я сама приеду, как увидит он меня, вспомнит наши ночи жаркие, не отвертится тогда.
Каким-то образом приехала, нашла «брата»-поляка, заплатила ему и женила на себе. Получила вид на жительство. Стала, таким образом, прямой угрозой неосторожному англичанину. Тот, наверное, предпринял какие-то радикальные шаги, чтобы разрубить нечаянные узы — Вере Ивановне пришлось отстать. Но не зря же она из Крыма ехала! Перевезла в Англию сына, которому еще не исполнилось восемнадцати, отказалась от украинского гражданства, и, как нуждающаяся и бездомная, (поляк, который ее деньги уже отработал, с ней развелся) не очень долго ждала и получила социальную квартиру в неплохом районе Лондона. (Прав Дэвид, когда говорит, что все для меньшинств! Марина знала, что сами англичане ждут council flats[79] годами). Сын оказался подлым, с матерью разругался, уехал куда-то в Шотландию и материально не помогал. Вера Ивановна получала benefit[80].
— И ведь как строят-то тут! Это ж руки бы им пообрывать за такое строительство — ветер во все щели.
— Скажите, Вера Ивановна, а в своем Крыму вы бы получили от властей хоть какую-нибудь хибару, да еще так быстро?
— Ну так я ж сюда и переехала! В «цыхвылызацию» ихнюю! Здесь меня ихнее государство и поддерживает.
— Вы ошибаетесь, Вера Ивановна, вас тут содержат. Вы на содержании у простых британцев, многим из которых вы не по карману. («Муж и жена — одна сатана, оказывается», — вспомнила Марина уроки Дэвида.)
Вера Ивановна обиженно запыхтела:
— Они все богатенькие, с них не убудет.
Марина попрощалась под причитания о том, как бы попить чайку и по душам поговорить. Когда Вера Ивановна позвонила во второй раз, Марина попросила ее больше не звонить, наврав, что мужу не нравится, когда она говорит по-русски.
— Вот-вот, все они подлые…
Марина положила трубку.
Молодой голос:
— Здравствуйте, землячка. Есть время немного поболтать? У меня перерыв на обед.
— Конечно, есть. У меня сейчас все дни — перерыв на чай.
— Что так? Не работаете? С английским проблемы?
— Вроде нет, но не работаю.
— А мне только при этом условии и разрешили въехать в страну. Муж материально не мог меня содержать, обратился к депутату своего округа, и тот пошел нам навстречу: написал в Британское посольство в Москве, что гарантирует мне работу в своей администрации. В нашем городке очень мало образованных людей. Работа скучная, канцелярская, но это не имеет никакого значения — я очень счастлива.
— Расскажите, пожалуйста, мне очень интересно.
Не за один разговор, но постепенно Марина узнала, что Наде — так звали москвичку — было сорок пять лет, в Москве она преподавала английский и на курсах, и частно. Муж был инициатором развода, сказал, что она его никогда не понимала и была занята только материальными проблемами. Действительно, из-за постоянной занятости Нади «о высоком», как было в молодости, они уже не говорили. Зато двух красивых детей вырастили и выучили. Детей при разводе разделили — старший сын остался с мужем, восемнадцатилетняя дочь ушла с Надей. Больше делить было нечего. Квартиру Надя оставила мужу, потому что знала: она, работая на двух основных работах и пяти-шести подработках, заработает еще, муж — никогда. После нескольких месяцев слез в подушку, она решила взять судьбу в свои руки — сбросила десять килограммов, сфотографировалась у профессионального фотографа, нашла английский сайт знакомств, выбрала нескольких подходящих кандидатов и послала всем письмо одинакового содержания: «Не красавица, но чертовски привлекательная женщина, уже вырастившая детей, ищет любовь на всю жизнь». Получила два-три отклика (напугала, наверное, джентльменов своей открытостью) с извинениями, что, мол, спасибо, но уже нашли, что искали, и одно письмо: «Вы хотите любви? Тогда я — тот, кого вы ищете!» Больше Надя никому не писала — начался ее роман с жителем небольшого городка под Манчестером. Роман развивался стремительно: встреча на Кипре, обмен визитами, свадьба в Москве, борьба за право въехать в страну проживания мужа… Надю не остановило то, что у ее избранника была инвалидность, в Москве она показала его светилам неврологии, и те, ужаснувшись тому, до какого состояния был доведен человек в цивилизованной стране, обещали помочь.
— Сколько ни проживем, все лучше, чем одной в Москве! Многое оказалось совсем не так, как я себе представляла, но я ведь знала, зачем ехала. Мужа я люблю всем сердцем. Он очень простой человек: был тренером по плаванию, но это там, в Москве, у нас мерки, а он мне стихи пишет. Очень хороший человек, заботливый, понимающий. Два года ухаживал за умирающей женой. Она была на восемь лет его старше. Мне, конечно, страшновато было ехать в чужой дом, где до меня он жил с другой женщиной, но все оказалось не так страшно, дом меня принял. Даже ничего менять не пришлось.
— Даже кровать?
— Даже кровать.
— Надя, вы в Лондоне бываете?
— Нет. Я была, конечно, но сейчас не до этого. До Манчестера нам минут сорок на машине. Мужу сейчас запретили водить. Я учусь. Городок наш противный — один «восток». В такси иногда садишься, адрес таксисту говоришь, а он тебе: «Я по-английски не понимаю». Вот так они здесь устроились: живут, как там у себя, и английского не понимают, и не хотят понимать. Но дом хороший, а природа! Я полюбила северную Англию. У нас из окна спальни зеленые холмы видны. Представляете? В выходные мы много ездим. Я пою в хоре, в Москве всегда мечтала. Вы были в Йорке? Не были? Давайте как-нибудь там встретимся.
— Давайте. Я с мужем поговорю.
Марина, действительно, поговорила с Дэвидом, на что тот ответил: «Йорк? Ты шутишь! Это же на краю света!»
С Надей хотелось разговаривать. Всегда настроение поднималось. Звонили друг другу, но нечасто. Застать ее дома было нелегко.
Женщина с удивительно красивым глубоким голосом — Лиля.
— Вообще-то я Елена, но так меня никто в жизни не называл, зовите, как я привыкла. Кто-то оставил газету с вашим объявлением в русском магазине, где я всегда отовариваюсь. У меня самой нет денег ни на какие газеты.