Так говорил один из лидеров британских консерваторов.
Семнадцатого августа к нему присоединился и голос самого английского правительства. Газета «Таймс», оффициоз, разразилась яростной статьей. Ее возмущала неудача июльского наступления на «Петербург». Она требовала немедленной ликвидации «петербургского вопроса», взятия непокорного города. Обозреватели презрительно вздергивали плечи: что могло помешать английскому флоту, Грэндфлиту, сокрушившему морскую мощь Германии Вильгельма, прорваться мимо Кронштадта и войти в столицу царей на Неве?
Конечно, там есть форты, и, как можно думать, довольно современные. Но охраняют же их неопытные и недисциплинированные моряки-коммунисты, навербованные с бору да с сосенки в большевистский флот! «Таймс» настаивала на немедленном повторении удара.
Казалось бы, людям, на руки которых, после отбытия Сталина на деникинский фронт, легла тяжесть ответственности за судьбу Питера, надлежало крепко задуматься над всем этим.
Казалось бы, им нужно было прежде всего довести дело разгрома белогвардейского гнезда на северо-западе до его неизбежного конца. Неотступно преследовать бегущие части Юденича. Прижав их спиной к белоэстонской границе, раздавить на ней, как давят грязное насекомое на стене дома. Сделать это было тем легче и тем более необходимо, что в данный момент правительство маленькой и слабой буржуазной Эстонии отнюдь не было склонно ввязываться в войну один на один с могучим соседом. Оно со страхом взирало на приближение Красной Армии к рубежам страны. Оно само заговорило о мире.
Казалось бы, об этом не могло быть никаких споров. Но на деле, в полном согласии с распоряжениями штаба Седьмой армии, изданными по совету и под контролем начальника штаба Люндеквиста, фронт нашего наступления внезапно задержался на реках Луге, Плюесе и Желчи. Крайний восточный выступ оставшейся в руках у белых территории пришелся вследствие этого у самого Сяберского озера. Воспрепятствовать этому ни рабочие, ни матросы, ни красноармейцы не могли.
Дуга юденичской границы (с точки зрения стратегии — крошечная дужка!) тянулась по живому телу страны, по Ямбургскому, Лужскому, Гдовскому уездам Петроградской губернии, примерно на триста верст. И пожалуй, удивительнее всего: и по ту и по другую сторону этого рубежа жизнь, обычная человеческая жизнь, со страданиями и радостями, надеждами и отчаяниями, подвигами и позорными делами, любовью и ненавистью, не прерывалась ни на минуту. Жизнь сотен тысяч, даже миллионов людей…
Во второй половине июня инженер Товстиков привел к больному председателю заводского комитета Григорию Федченке человека, имевшего до него спешное дело. Это был организатор больших военных авторемонтных мастерских, английский технолог на советской службе, человек с хорошими связями в руководстве Петрокоммуны, гражданин Блэр.
Старый путиловец, только что прибывший домой после страшных происшествий на Красной Горке, сильно хромал; мало того, тяжелый снаряд разорвался слишком близко от него в роковую минуту; его довольно серьезно контузило. Врачи предписали ему покой.
Категорически отказавшись отправиться в какую-нибудь из только начавших создаваться здравниц, — а уж тем более лечь в больницу! — Григорий Николаевич томился бездельем у себя на Овсянниковском.
Дуня, жена, добыла от отца из Пулкова старое парусиновое раскладное кресло. Его устанавливали теперь по утрам в сыром палисадничке за домом, и хозяин, положив больную ногу на табуретку, целыми днями читал в нем то последние газеты, то какие под руки попадались книги.
Впрочем, что значит «целый день»? Ежедневно сюда к нему приходили десятками свои заводские: одни — просто навестить, другие (большинство) — по всяким срочным и несрочным делам. Рабочие тогда только-только начали брать управление предприятиями в свои руки. Все было им еще внове, все — непривычно, диковато. Каждый сведущий человек казался совершенно незаменимым. Вот заболел Федченко, и — как без него обойтись? Приходилось поминутно направлять к нему людей за советами, распоряжениями; то за тем, то за другим.
Не смогли без него разрешить и тех двух вопросов, которые интересовали бойкого английского инженера.
Вопросы были, по правде говоря, несложными. Авторемонтные мастерские нуждались в кое-каком инструменте, а достать его теперь было негде. На Путиловце он имелся, по заводская администрация сомневалась, имеет ли она право делиться такой ценностью с другими предприятиями.
— Это очень забавно! — пожимал плечами Дориан Блэр. — Я понимаю, когда у нас там, в Англии, фирма Джонсон не желает ни в чем помочь фирме Сандерсон и обратно. Мы живем на конкуренции. Но здесь, у вас? Признаюсь, я-таки ничего не понимаю… Кроме того — у меня же есть довольно солидные… ходатайства. Так сказать — рекомендации.
Григорий Федченко, надев очки, проглядел эти «рекомендации». Они и впрямь были солидны. «Товарищ Блэр! — виднелось поверх остальных размашистая резолюция, — обратись от моего имени к путиловцам или обуховцам. Они тебе помогут. Г. Зиновьев».
Удивленно пожав плечами, Федченко не стал возражать.
Второй вопрос оказался еще более легким. Английский инженер на русской службе был великим болельщиком вело-мотоспорта, одним из основателей рабочего союза велосипедных гонок. Он хотел бы учредить при знаменитом старом заводе одну из ячеек своего общества. Он выражал надежду, что препятствий для этого не должно возникнуть: ведь такие же точно ячейки работают уже и на «Электросиле» и на «Русскобалтийском». Советскому рабочему пришло время овладеть и этим превосходным делом!
Григорий Николаевич, признаться, слегка растерялся, столкнувшись с такой неожиданной для него идеей. Хорошо-то оно хорошо, но… никогда еще ему не приходилось иметь дело с подобными замыслами… Он вопросительно поглядел на Товстикова — тот был сам хороший мотоциклист-любитель: «Как по-вашему, Алексей Сергеевич?»
Алексей Сергеевич пожал плечами: «Помилуйте, товарищ Федченко… не знаю, как вы, а на мой взгляд — чего же лучше?»
— Ну, что ж? — не совсем уверенно проговорил Федченко. — Коли так… завком, думать надо, возражать не будет…
После этого всплыло и третье «дело».
— Рабочий союз велосипедных гонок, — все время улыбаясь золотыми зубами, быстро, на довольно хорошем русском языке говорил Блэр, — этот союз случайно получил информацию, из которой следует, что сын уважаемого председателя завкома, — this lovely boy, этот миляга-парень Дженька, совершил недавно поистине героическое путешествие на велосипеде! О! Он отправился на поиски раненого отца на фронт… О, замечательно! Какое благородное стремление! Но это еще — не все… Главное в том, что эту сорокаверстную поездку парнишка умудрился совершить на чудовищно архаической машине. Ха-ха! Рудж и Ковентри, механики!.. Англия! Восьмидесятые годы прошлого века! О, но! Баснословно! Это — абсолютный рекорд. «Рабочий союз велосипедных гонок» постановил наградить необыкновенного чемпиона настоящей современной машиной, она стоит за вашим коттеджем; я пригнал ее на завод, а оттуда мы с Алексеем Сергеевичем привели ее сюда… Это — «дукс», русская марка, но очень хорошая… К сожалению, ни «энфильда», ни «свифта» в распоряжении союза в данный момент не оказалось…
Этот поворот событий крайне смутил и встревожил Федченку. Он нахмурился. Выдумка англичанина пришлась ему не по сердцу: она напоминала какую-то «благодарность», какого-то «барашка в бумажке».
— Ну нет, гражданин Блэр, — начал он, — вот уж это дело у нас никак не получится…
Но гражданин Блэр положительно вскипел: то есть — как не получится? Почему? Союз имеет полное право премировать любого достойного спортсмена, какая же может быть речь об отказе?.. Вот — надлежащая грамота, за подписями должностных лиц… Он, Блэр, решительно отказывается взять машину обратно; он не уполномочен на это… Нет, уважаемый председатель завкома трижды неправ! Во-первых, нельзя жить по старинке; во-вторых, — такой отказ просто оскорбителен для общественной организации… В-третьих…