Правда, на левом локте вылезла экзема — и ничего с ней поделать нельзя. Да еще Джо заметил, что за обедом я раскладываю горошины у себя по тарелке по принципу простых чисел.
— Ау. Это я. Ты где?
— Только что закончила урок.
— Что за рев? Говори громче, тебя плохо слышно.
— Это стереосистема в машине.
— Что это ты такое слушаешь?
— М-м-м. Это «Слипнот». Мне его Райан одолжил.
— Понятно. Слушай, окажи мне услугу. Много времени не займет. Ты где-нибудь у Кинг-Кросс?
— Неподалеку. А что?
— Сделай одолжение, загляни к тому типу, который говорил про ящик для цветов. Подмени меня.
— Я? С чего это?
— Мне не вырваться из садоводческого центра, а он уже четыре раза сегодня звонил, хотел убедиться, что я точно подъеду.
— Ну, не знаю…
— Слушай, тебе только надо зайти к нему, и выяснить, чего он хочет. Я тут застрял еще как минимум на пару часов.
— А Пит не может съездить?
— Его нет. Он заказ выполняет.
— Джо, ну о чем я с ним буду говорить? Вдруг он захочет обсудить все конкретно?
— Просто спроси, какие цветы его интересуют. На данный момент ничего больше и не требуется.
— А по телефону ты его спросить не можешь?
— Нет. У него всякие идеи. Ему хочется измерить окно, рассчитать освещенность, и только тогда ситуация прояснится.
— Не знаю, Джо. Все так сложно…
— Ну пожалуйста, выручай. Нехорошо, если опять придется его отфутболить.
— Ладно. — Я вынимаю диск «Слипнота» из проигрывателя и достаю блокнот. — Диктуй адрес.
Заоконный Цветовод живет в бетонной башне шестидесятых годов. Цвет дома представляет собой нечто среднее между оконной замазкой и дождевой тучей. Дом зажат между каким-то промышленным предприятием и заброшенными железнодорожными путями. Заросшие сорняками рельсы завалены хламом вроде магазинных тележек и велосипедных колес.
Не могу себе представить, чтобы нормальный человек рискнул поселиться здесь по собственной воле. Если по какой-то случайности вы свернете у вокзала не туда и окажетесь здесь, то немедленно дадите задний ход. Сюда не заглядывают любители достопримечательностей. Никто не ходит за покупками в местный продмаг, и никто не сидит за чаем в местной рыгаловке. И уж кто точно сюда носа не кажет, так это ландшафтные дизайнеры. Если они в здравом уме, конечно. Здесь никто не бывает, кроме людей, которым больше негде жить. Ну, еще бывал здесь когда-то и автор проекта. Видимо, у него имелись свои счеты с Господом Богом.
Всего башен три. Таблички с их названиями проржавели и слились с граффити, трещинами и щербинами, которыми испещрены стены. Как называется тот или иной дом, сказать невозможно. Я поднимаю до отказа стекла в дверях машины, закрываю двери на тройной запор и озираюсь — ищу, кому бы задать вопрос. Аборигены представлены женщиной с лицом цвета переспелого мандарина, бредущей в заброшенную парикмахерскую, и подростком, торгующим контрафактными сигаретами у поломанных качелей. Имеется также бар «распивочно и на вынос», окна которого забраны железными решетками. Я выбираю бар.
Бармен не в курсе.
— Значит, вы не знаете, который из этих домов называется «Виднес»?
— Нет.
— А если подумать?
— Нет.
— А кого вы ищете? Кто вам нужен? — сует нос в мои дела женщина средних лет, покупающая кисет табаку и трехлитровую бутылку сидра.
— Мне нужен дом, который именуется «Виднес-Тауэр», — говорю я.
— Кто вам нужен? — повторяет женщина.
— Мистер Блум. Вы его знаете?
— Кто?
— Блум. Луи Блум.
— Она имеет в виду Жирнягу, — слышится голос у меня за спиной.
Это мальчишка — продавец сигарет.
— Мистер Блум? — поворачиваюсь я к нему. — Вы знаете, в каком корпусе он живет?
Мальчишка указывает на то, что посередине.
— А зачем он вам понадобился? — заговорщицким тоном осведомляется любительница сидра. — Он что, угробил кого?
— Нет, насколько мне известно. У меня с ним деловая встреча.
— Социальная служба, да?
Не вдаваясь в подробности, я ограничиваюсь словами:
— Что-то в этом роде.
— Он не выходит, — сообщает любительница сидра. — Торчит безвылазно в своей конуре уже много лет.
— Да, — говорю я. — Агорафобия, как я слышала.
— Ой. — Женщина разочарована. — А я думала, он американец.
— А какой он толстый, ты в курсе? — спрашивает продавец сигарет, извлекая пачку «Рицлы» из своих запасов.
— Да откуда? — Любительница сидра почесывается. — С тех пор как он въехал, мы его почти и не видали.
В этот момент бармен, который не подавал голоса с тех пор, как я у него спросила дорогу, бросает на нас взгляд поверх своей «Дейли спорт».
— Жирный и вонючий, — произносит он торжественно. — Потому и вонючий, что жирный.
9
Лифт смердит: стойкий запах сивухи и застарелой мочи с основательной ноткой прокисшего молока. Я задерживаю дыхание, зажимаю нос и стараюсь дышать ртом. Металлические канаты и блоки, на которых подвешен лифт в своей узкой бетонной шахте, издают отвратительный скрежет. Юный торговец куревом сопровождает меня в поездке. Ему прямо-таки не терпится показать мне, где живет «психованный вонючий жирняга». Похоже, мальчишка шпионит за ним, когда нечего больше делать — а это, судя по всему, случается частенько.
На пятнадцатом этаже лифт бросает в дрожь, он подпрыгивает и останавливается. Процесс открывания дверей занимает вечность: они разъезжаются наполовину, опять закрываются, разъезжаются, закрываются — словно старикашка, пытающийся привстать со стула. Для юного торговца куревом это дело привычное — когда двери собираются сойтись по третьему разу, он просовывает в щель ногу и упирается в створки.
— Сюда, — он кивает влево, — Жирняга живет в самом конце.
Мы останавливаемся перед самой грязной дверью. Краска с нее местами облезла до голого дерева, а узкое окошко покрыто жирной пылью. Я ловлю себя на том, что недоуменно пялюсь в армированное стекло, вместо того чтобы искать звонок.
Моя нерешительность не ускользает от внимания мальчишки.
— Что-нибудь не так? Передумала, да? — спрашивает он.
В этот момент разумнее всего было бы просто развернуться и уйти. Я уже собираюсь попросить пацана задержать лифт, когда замечаю, что у этой квартиры имеется домофон. И я жму на кнопку — просто любопытно, какой у него голос. Проходит не меньше минуты — и мне отвечают.
— Кто там? Кто это?
У него громкий голос. Глубокий, хриплый и чуть одышливый, с легким американским акцентом. Южные штаты?
— Здравствуйте, меня зовут Одри. Я по поводу ящиков для растений.
— Вы что, сменили пол? — бурчит он, явно разочарованный.
— Извините. Он в данный момент занят. Я его… э-э… ассистентка.
— А вы понимаете чего-нибудь в ящиках для растений?
— Конечно. Надеюсь, мы с вами решим все вопросы.
Голос в домофоне тяжко вздыхает, словно сегодня и так все идет наперекосяк, а мое появление лишь очередное маленькое звено в цепи из тысячи и одной неприятности. Домофон пищит, и дверь открывается.
— Располагайтесь, — говорит голос. — Я обратно в туалет. У меня такой запор, вы и представить себе не можете.
Я стою в нерешительности, и голос подгоняет меня:
— Ну же, девушка, живее, холодно ведь. Когда войдете, не забудьте закрыть за собой дверь.
Больше всего я боялась, что в квартире будет плохо пахнуть. Ничего подобного. Такой чистой, вылизанной квартиры я еще не видела. Дешевая ламинированная мебель отполирована до блеска, журналы, книги, тарелки, безвкусные фарфоровые фигурки — все расставлено в идеальном порядке.
В квартире жарко, воздух несколько застоявшийся и затхлый, но все перекрывает смешанный запах комнатных растений, полироли для мебели и средства для мытья полов. Растения повсюду: парочка суккулентов-каучуконосов на книжной полке, «денежное деревце» на поцарапанном кофейном столике посередине комнаты; покрытое плодами апельсиновое дерево осеняет проход в крохотную кухню, а на серванте гордо возвышается фарфоровая ваза с тюльпанами и желтыми розами в белом облачке гипсофилы.