И Остерман представляет на утверждение опекуна прекрасный план обучения Петра Алексеевича. В план входили: древняя история, «персидская, ассирийская, греческая и римская до самых новых времен» по Ягану Гибнеру и Биллерзаалу; новая история по Пуффендорфу; география «отчасти по глобусу, отчасти по ландкартам показывать, и к тому употреблять краткое описание Гибнерово; математические операции, арифметика, геометрия и прочие математические части и искусства из механики, оптики и прочего». Предусмотрены были и забавы и игры, исходя из расчета — «делу время, а потехе час»; так, «обозначены» были в плане обучения «концерты музыческие, стрельба, бильярд, ловля на острову (охота)».
Первое время мальчик покорно подчинялся контролю. При жизни деда он находился в тени; при нем не было особого штата придворных, его не развращали преклонением, лестью. В Меншикове он привык видеть такого всесильного человека, такого распорядителя всем, перед которым все преклоняются. Наконец, он был уверен, что обязан ему возведением на престол.
Скоро, однако, Петр начинает смотреть на все иными глазами. Ему так часто, так красноречиво напоминают, что он самодержавный император, что он может делать все, что ему угодно…
Все, что угодно!.. Но ведь это злая насмешка! Он вовсе не хочет учиться, он любит верховую езду… А охота! Что может быть интереснее, увлекательнее охоты?..
Вот князь Алексей Григорьевич Долгорукий, добрейший человек, — так тот говорит, что в древние времена охота считалась лучшим учением для воинов, она подготовляла их к тягостям и опасностям боевых походов… Учением!.. Почему же Меншиков не одобряет такое учение?
Спросил как‑то Петр об этом у барона Андрея Ивановича, тот взметнул брови, развел руками, плечами пожал — ничего не сказал… Тоже, видно, боится… А через несколько дней…
Было так. Андрей Иванович осведомился:
— Ну, а как у вашего величества дела с арифметикой?
— Понимаете, Андрей Иванович, я все задачи решил и положил листки вот здесь, у открытого окна. Ветер подул, и… они улетели.
Андрей Иванович понимающе улыбнулся.
— Это не страшно. Ежели вы уже раз задачи решили, то второй раз решить их — ничего не стоит. Вот еще чистые листки, начинайте. Хотя… нет, — глянул он на сразу вытянувшееся лицо ученика, — я, пожалуй, сегодня поведаю вам об одной из древнейших потех.
И он сам в этот раз, без всякой просьбы ученика, больше часа рассказывал об охоте. Вот добрый человек, мягкое сердце, умная голова!..
— Древние греки верили в то, что когда‑то, тысячи лет тому назад, на земле, помимо людей, жили еще разные боги, — говорил Остерман, как обычно мягко, размеренно, отирая без особой надобности свои пухлые губы шелковым китайским платком. — Боги эти, как вам уже известно, — кивал в сторону ученика–императора, — сладко ели, мягко спали, больно дрались, непристойно ругались, весело плясали, шумно пировали, любились…
Великим обольстителем божественных красавиц среди них почитался Юпитер. Любопытным похождениям этого бога не было ни конца, ни меры. Среди обольщенных Юпитером небесных красавиц была богиня Латона. Ухаживая за ней втихомолку от своей супруги Юноны, Юпитер всячески окольными путями пробирался в ее владения, на остров Делос, и там… — Андрей Иванович поднял правую бровь, улыбнулся, сокрушенно покачал головой и торопливо пробормотал: — И там веселился Юпитер с богиней Латоной, как мог…
Вскоре иль вдолге, — продолжал учитель, медленно прохаживаясь взад–вперед, — у Латоны появилось потомство: мальчик Аполлон и девочка Диана — дети Юпитера… Диана выдалась крепкой, пригожей девочкой–скромницей. И дала она обет остаться непорочной девой навек. С малых лет пристрастилась Диана к охоте. Главный бог, громовержец, бог богов Юпитер, балуя любимицу, дал ей волю бродить по горам и лесам за красной дичью, подарил ей тонкий лук, колчан с позлащенными стрелами.
Когда Диана подросла и окрепла, легок стал ей этот подарок, и отправилась тогда она на остров Линаро, к циклопам, искусным мастерам оружейным. Циклопы сделали ей новый лук, колчан, отковали чудесные стрелы. В новых охотничьих доспехах явилась она в Аркадию, в леса веселого Пана, плясуна, музыканта, и тот подарил ей своих наилучшйх оленегонных собак.
С той поры, — ровно, мягко, точно журчал по камешкам ручеек, рассказывал Андрей Иванович, — как только брат ее Аполлон сходил с Олимпийского неба, целыми ночами напролет по лесам, долинам, горам раздавались звуки охотничьего рога Дианы и лай ее псов.
Вволю натешившись, Диана к восходу солнца снова поднималась на небо. Там, на Олимпе, в жилище богов она, сняв доспехи свои, отправлялась в храм пиршества у сидя рядом с братом своим Аполлоном, услаждалась веселыми плясками, музыкой, песнями. Скоро и среди грешных людей появились охотники, «жрецы Дианы», как они стали себя называть. Диану они возвели в сан богини охоты, заступницы всех охотников.
Красота Дианы многих прельщала, но богиня ни на кого не хотела глядеть. Тайно от всех она любила только одного добра молодца, одного его — и то спящего, — она ласкала, перебирала его белокурые волосы, целовала в сомкнутые синие очи. Этим человеком был красавец пастух Эндимион. Раз один из охотников, Актеон, застал Диану купающейся со своими прислужницами–нимфами. Раздвинув тростник, Актеон решил полюбоваться красотой богини, но… Диана его сразу увидела, гневно плеснула водой на охотника, и Актеон превратился в оленя. Охотник–олень был немедля растерзан своими же псами.
Другой охотник, Орион, попытался овладеть красавицей силой, но, как только он коснулся богини, его ужалил скорпион и он упал мертвым. Разгневанный столь предерзким поступком, отец Дианы, Юпитер, схватил тело Ориона и зашвырнул его ввысь. С тех пор прах охотника плавает в небе и до сего дня именуется звездочетами «созвездием Ориона». Вот такой, — добродушно улыбнулся Остерман, — изображали Диану, богиню охоты, древние греки.
9
— «На охоте молодежь приучалась к мужеству, храбрости, ловкости, находчивости, выносливости, — читал Остерман императору «поучение», составленное им вместе с Алексеем Григорьевичем Долгоруким. — А посему все древнерусские князья заставляли своих подначальных заниматься охотой. Киевский князь Игорь Рюрикович был заправский охотник. С охотничьими подвигами и звериными ловами связывается его женитьба на Ольге». Что касается Владимира Мономаха, — ворковал Остерман, — то я, пожалуй, приведу только одно место из его сочинения «Поучение детям». «Да не застанет вас солнце в постели, — писал Мономах. — Узрев солнце, садитесь думать с дружиною, или судить людей, или поезжайте на охоту». «На охоте зверей собаками или облавой загоняли в тенета».
— В тенета… — мечтательно повторил император.
— «Кабанов били рогатинами, оленей поражали стрелами, зайцев, запутавшихся в сетях, убивали палками…»
— Рогатиной… стрелами… палками, — шептал Петр Алексеевич, не сводя глаз с воспитателя.
— «На пернатую дичь охотились при помощи ловчих птиц: соколов, кречетов, ястребов, — продолжал Остерман. — Соколиная охота была в особом почете. Соколы ловились сетями, к которым для приманки привязывали голубей. Кречеты ценились особенно; этот род соколов был огромного роста — до трех четвертей; отличался необыкновенной легкостью в полете, цветов: бурого, пестрого, серого, красноватого, белого. Выше всех ценились белые кречеты. Соколиная охота считалась благородной забавой князей и царей».
— Князей и царей… — вторил очарованный ученик.
— Вот как записано в «Уряднике», охотничьем уставе вашего прадеда. — И Андрей Иванович, дабы подкрепить все им сказанное, внятно, с выражением, громко читал: «Дудите охочи, забавляйтеся, утешайтеся сею доброю потехою и угодно, и весело, — да не одолевают вас кручины и печали всякие. Избирайте дни, ездите часто, напускайте, добывайте нелечиво и бесскучно».
«Да, Андрей Иванович душевнейший и весьма снисходительный воспитатель!» Разве можно, казалось Петру, сравнить его с бесконечно требовательным Меншиковым? Если Андрей Иванович иногда и вынужден «строжать» воспитанника, то прежде всего подчиняясь требованиям опять‑таки Меншикова и притом исключительно в целях защиты его же, воспитанника, от нападок светлейшего князя. И в душе Петра все сильнее и сильнее разрасталась тупая неприязнь к мешающему жить так, как хочется, строгому, непокладистому опекуну.