Теперь и Остерман пристал к партии Голицыных — Долгоруких. Ведь теперь на стороне великого князя Петра вся сила, сулящая верный успех. В лагерь великого князя теперь можно было переходить без всякого риска.
И Остерман перешел.
С распростертыми объятиями принял его Дмитрий Михайлович Голицын.
«Андрей Иванович!.. Как же… ведь он важнейший союзник! — радовался Голицын. — Он и не опасен и не беспокоен. Пожалуй, только он один и не добивается исключительного господства. Да и где ему!.. Он такой робкий, тихоня… Никуда Андрей Иванович не суется, а между тем он везде. Как‑то так повелось последнее время, что без Остермана не начинают никакого более или менее важного дела. С ним как‑то все легко клеится. Поэтому на любом заседании, чуть что, заминка какая, — сейчас же кто‑нибудь да и спросит: а где же это Андрей‑то Иванович запропастился?.. И ко всему тому он почти совершенно лишен всяких страстей и этаких… свойств, придающих мужчине оригинальный характер.
Вот для иностранных резидентов он — да–а… человек опасный: этот при рассуждении о делах не закричит, как неистовый Ягужинский, но скромненько да тихонько, так тонко укажет на какую‑нибудь «конъюнктурку», что сразу в затылке зачешешь да все по–иному и решишь, как он предлагает…
Когда в конце 1725 года Остерман был назначен вице–канцлером, так разве кто этому удивился? «Так и следует! — одобряли все, соглашались. — Так и должно!.. Голова!» А с начала следующего года Андрей Иванович, гляди, уже и заседает в Верховном Тайном Совете!.. И все тихо, без шума… Вот делец! Конечно, такой союзник — клад для нас, золото!» — восторгался ходом дел Дмитрий Михайлович.
Хотя особенно‑то восторгаться пока нечем было. Меншиков не расположен к Голицыным — это ясно по–прежнему. А от хитрого, неискреннего Остермана, каковым все же считал его в душе Дмитрий Михайлович, какой прямой толк может быть роду Голицыных? От Генриха Иоганновича, этого «скрозьземельного» немца; ловко перекрасившегося в Андрея Ивановича?.. Какой прямой толк? — ибо ни на какую связанную с унижением и лизоблюдством кривую дорогу Голицыны не встанут, твердо полагал Дмитрий Михайлович, никогда, ни при каких обстоятельствах!
Так что Голицына пока утешало одно: несогласие и разброд в рядах противного лагеря.
— У противников‑то великого князя… — радовался Дмитрий Михайлович, — вот что значит дело без головы!.. У них теперь столпотворение вавилонское, Содом и Гоморра…
…Бутурлин и Девьер были равнодушны к тому, кто будет преемником Екатерины: оба они боялись одного — усиления Меншикова — и если теперь желали отстранить от престола Петра Алексеевича, так единственно потому, что он обязан был вступить в брак с дочерью светлейшего князя. Толстой же ни при каких условиях не хотел видеть Петра на престоле, боялся, что сын непременно отплатит ему за все то, что он сделал против отца.
Юркий Девьер с ног сбился: бегал и к Толстому, и к цесаревнам, и к Бутурлину, и к Апраксину. Не решался только надоедать канцлеру графу Головкину, да и знал, что это все равно бесполезно: очень уж осторожен Гаврила Иванович! Смельчак Ягужинский далеко, в Польше шумит, а без него тесть шагу не сделает. Внешне канцлер сейчас ко всему равнодушен, как больной. А в душе… пойми его, «кащея бессмертного»!..
Старик Апраксин с горя запил, к нему сейчас страшно ходить: угощает, чуть ли не на колени становится, молит:
— Да выпей ты за–ради Христа! — проводит ребром ладони вдоль горла. — Ведь оно — как святой босиком пройдет! А? — И тут же, зло кривя рот, стучит себя в грудь. — Бросил ведь нас Данилыч‑то, чтоб ему ни дна ни покрышки!
Девьеру ясно, да и остальным всем понятно, как было прежде‑то надежно, покойно старику адмиралу опираться на такого сильного сообщника, как Данилыч. Да и Меншикову не лишне было иметь на своей стороне великого адмирала. Но… то было время…
Говорили, что Апраксин, находясь перед серьезным выбором, после долгих прикидок и колебаний, недостаточно решительно и с оглядкой, но все же стал на сторону Толстого. Но какой толк Петру Андреевичу от высокопоставленных стариков? От великого канцлера да великого адмирала. Ни тот, ни другой не окажут ведь ему деятельной помощи в решительную минуту. Нет, не окажут! Не такие это дельцы, не той школы. Остаются Иван Иванович Бутурлин да граф Девьер. Недавно, во время своей поездки в Курляндию, Девьер был произведен в генерал–лейтенанты, а сейчас уже мечтает о месте в Верховном Тайном Совете.
— Чего вы молчите?! — почти взвизгивал он, обращаясь к Толстому. — Меншиков овладел всем Советом!.. Безотлагательно, сейчас же, нужно назначить туда еще хотя бы одного своего человека! Иначе…
— Что иначе? — возражал Толстой, вяло отмахиваясь. — Тебя назначить туда?.. Знаю, что хочешь. А мало он тебе на хвост наступал? Исподтишка кусать только можете!.. Вот и доложил бы обо всем этом императрице!.. А–а! — мотал пальцем, пристально глядя в черные острые глазки вертлявого португальца. — На волков с печи храбры вы все, я смотрю!
— Данилыч, — рычал Бутурлин, — что хочет, то и делает, и меня, мужика старого, обижает, команду мимо меня отдал младшему, адъютанта отнял!.. — И, сдерживая громоподобный бас свой, озираясь по сторонам, рокотал: — И откуда он такую власть взял? Разве за то мне по загривку кладет, что я ему добра много делал? Брюхо старого добра не помнит, — так, видно? Теперь все позабыто?.. Да–а… Что ж, я‑то как‑нибудь ломоть хлеба себе промыслю. — И, опустив на грудь голову, старик громко шептал: — Только не думал бы и он, чтоб Голицыны его властвовать допустили. Стоит великому князю только вступить на престол, а тогда скажут они сему светлейшему князю: «Полно, миленький, и так долго властвовал нами, поди прочь, холоп!..» Не знает Александр Данилович, с кем знаться. Хоть и манит и льстит князь Голицын, не думал бы, что он ему верен, — только до своего интереса.
Толстой же с наружным спокойствием и холодным отчаянием в душе думал свое: «Если великий князь будет на престоле, то бабку его из монастыря возьмут ко двору и она будет мстить за мои над ней розыски, а объявления покойного императора о ее похождениях всячески опровергать… — Вздыхал: — Тогда не–ет, не удержишься. В Сибири сгноят!..»
Все сторонники Екатерины сходились на том, что брак великого князя с дочерью Александра Даниловича ничего хорошего не сулит: Меншиков будет во всем держать руку зятя и больше желать ему всяческих благ, нежели императрице и ее дочерям, — это ясно! Но как быть? Как же ускорить решение Екатериной вопроса о престолонаследии? И в пользу какой цесаревны?
Бутурлину и Девьеру больше нравилась старшая, Анна Петровна. Но Толстой был за Елизавету, потому что муж Анны, герцог голштинский, смотрел на Россию только как на вероятного союзника, который может помочь ему, герцогу, добыть шведский престол.
Однако не в том, кому отдать предпочтение — Анне или Елизавете, было главное, а в том, как, какими путями освободиться от страшного соперника — великого князя Петра?
«Хотя, — рассуждал Петр Андреевич, — великий князь еще мал, пусть поучится… Можно будет так устроить, что он поедет для этого за границу, как то делают многие наследные принцы. А там, глядишь, и брак его с Меншиковой не состоится, и Елизавета Петровна коронуется, укрепится на престоле отца…
Все это так… Но кто же будет двигать все эти дела? Ведь такой столп из столпов, как Данилыч, — ушел…»
Да, не радовало сторонников императрицы положение дел.
«А тут еще герцог голштинский, этот шалаш непокрытый, канючит со своими бесконечными просьбами», — зло думал Толстой.
— Хочу просить себе у государыни чина генералиссимуса, — щупал он почву, делился с Толстым, — а лучше, если бы мне отдали Военную коллегию: я бы тогда силен был в войске и ее величеству верен.
— Изрядно! — сухо отвечал ему, пожимая плечами, Петр Андреевич. — Извольте промышлять к своей пользе, как вам угодно.
Но времени оказалось мало, решительная минута наступила ранее, чем ожидали. 10 апреля у Екатерины открылась горячка, и приступить к ней с новыми предложениями заговорщики не решились. На это решился Меншиков. Достаточно осведомленный о происках своих новых врагов, он коротко и решительно расправился с ними. Екатерина подписала указ о ссылке Бутурлина, Девьера, Толстого и Скорнякова–Писарева; князя Ивана Долгорукого указано было отлучить от двора и, «унизя чином, написать в полевые полки; Александра Нарышкина лишить чина, и жить ему в деревне безвыездно; Ушакова определить в команду, куда следует».