— Наше спасенье в землесосах, — высказался первым начальник энергетического хозяйства Георгий Николаевич Чернявский, солидный пожилой человек, уважающий во всяком деле основательность и расчет без риска и отклонений от проверенных технических выкладок. — Энергии дадим сколько потребуется. Не в первый раз заиление нас душит. Отдышимся. Землесосы прорвут, земли переборют. Проверено.
Землесосы действительно проверены-перепроверены еще на строительстве, они переместили горы грунта, да и сейчас исправно несут свою неусыпную сторожевую службу, дни и ночи выкачивая из русла ил, оседающий тысячами тонн.
— Опыт по части земснарядов у нас есть. — На сторону Чернявского, умеющего говорить веско, стал инженер Сергеев. — А опыт, говорят, это колодец, вырытый иголкой. Зачерпнем из этого колодца. Пустим фрегат Красницкого.
В самом деле, ну что еще можно было противопоставить новым причудам реки, взыгравшей наносами, метнувшейся в сторону от канала? Медунов не хуже других знал силу плавучих гигантов, способных за сутки перекачать целое озеро. И он имел в виду землесосы, с той только разницей, что отводил им место не в обороне, а в лобовой атаке, не в отчаянном наскоке, а в подготовленном наступлении. Вооружившись линейкой и укрепив на стене припасенный заранее чертеж, Медунов, стараясь не горячиться, не лезть на рожон, но и не уступать своего, начал доказывать необходимость рытья канала через остров.
— Выход у нас один, — говорил он, стоя вполоборота к стенке, — резать остров поперек. Вот в этом самом узком месте — здесь землесосы пройдут за милую душу. Начинать проходку завтра же, пока тело острова не захолонуло. Рыть сразу на полную глубину, тогда не страшны будут неминуемые наросты с боков острова. По моим расчетам, можно обойтись наличными механизмами. Проверим эти расчеты. Уширение русла ведут сразу два землесоса, двигаясь уступами…
Ему дали высказать все, что он приготовил к совещанию, пустили по рукам чертеж и вволю наговорились по поводу расчетов Медунова.
— Сызнова начинать строительство? У Теджена уже за третью очередь канала принялись, а мы — все сначала, — выпустил первую стрелу в Медунова завзятый оратор и полемист Чернявский, высказавший свои сомнения прибойным басом, с трагической миной на лице. — Расчеты расчетами, а тянуть новую трассу почти на километр — это, знаете, пахнет крупной денежкой, брюхатой сметой. Так? Категорическое так, и только так, милейший Дмитрий Петрович! Советую тебе не опираться на кривую палку, а то и сам согнешься.
Высказались и другие. И все больше — в поддержку Чернявского и Сергеева. Инженера Медунова похвалили за «гвардейскую лихость», за молодецкий размах, но решили все же поставить в забой имеющиеся землесосы для очистки прорытого русла, а «глубокомысленные соображения» Медунова послать на усмотрение начальства в Мары.
Подтянулись землесосы. Во главе грозной эскадры прибыл ставший при жизни легендарным земснаряд Николая Красницкого. На Волго-Доне, на стройке в Каракумах заработали славу командир и корабль. Теперь на них возлагалась — шутка сказать — обязанность перебрасывать с места на место, предупреждая затор, маслянистую жижицу, которая натекала в количествах неисчислимых. Прошел день — держалась армада на грязевых быстротоках, в канал шли положенные кубометры. На другой день у нижнего бьефа рейка, будто поплавок, заметно поднялась из воды. Третьего дня ждали с опаской, и он «превзошел ожидания»: уровень в канале так резко упал, что запросы посыпались не только из Мары — из Ашхабада.
— Что ж ты, Никола? — журили несгибаемого строевика Красницкого. — Сдаешь позиции…
— Сдаем? — ворчал безотказный в работе, прозванный за свою сметку и сноровку не двужильным, а «двухголовым», сухопарый, рукастый Красницкий. — Никогда не сдадим. Подсчитывайте.
Подсчитали выработку.
— Я же знаю — не меньше двухсот… Доходные проценты, но они не радуют, — не скрывая досады, говорил Николай. — Зря цедим болтушку. Острову надо хребет ломать, как Медунов советует, иначе остров до дверей наших домов дойдет. Стою я на месте, а у землесоса фреза в воде горит… Вперед нужно двигаться, вперед!
За ночь тихо, не будоражно остров подкрался вплотную и наглухо закупорил среднюю горловину подводящего сооружения. Теперь вода текла уныло, того и гляди остановится дремотным озерком. Вышел из ремонта дюжий земснаряд «Сормовец». Пульпа — разжиженный грунт — хлестала из суставчатых труб землесосов во все стороны, затопляла бывшие до этого суходонными арыки, стекала в дженгели и затвердевала в них. Вовсю работали агрегаты, и впустую в речные выемки гнали ил и песок с утроенной скоростью.
Приехал главный инженер из марыйского управления, поговорил с Сергеевым. Прямо на землесосе Красницкого собрал всех специалистов и, выслушав их мнение, которое теперь заметно склонялось в пользу медуновского проекта, сказал:
— Положение критическое, нам чудом удается сохранять в канале прожиточный минимум. Необходим надежный приток, и средство к достижению этого одно — прямой проходкой через остров добраться до основного русла Аму-Дарьи. Ждать нечего, прогнозы интенсивности таяния ледников у истоков реки малоутешительные. Будем наращивать искусственное русло. — Приезжий инженер, строитель многих водохранилищ в Туркмении, Владимир Иванович Курылев одобрил проект Медунова. — Это верная техническая идея, реальная. Зря мешкали с ее осуществлением. — Он посмотрел на Николая Красницкого и обратился к нему: — Выводи, командир, свой фрегат из затона и не сбивайся с курса.
Наконец-то получил Дмитрий Петрович карты в руки. И выиграл спор с рекой, вернул ее по глубокому, прямому тракту к водозаборникам. Канал удлинился на восемьсот метров. Этого нет в справочниках, но это есть на участке инженера Медунова.
Сказать, что после воссоединения канала с Дарьей жизнь в Головном стала спокойнее, сказать слово «покой» — значит погрешить против истины. В особенности это благостное слово никак не подходит к Медунову. Он будто рожден для всяческих беспокойств и испытаний «огнями и водами». В дни пуска «малого» канала у Дмитрия Петровича была деловая встреча с начальником заставы; а два дня спустя случилась тоже встреча…
Катер мягко ткнулся в мокрый песок, задрал нос и осел кормой в воду чуть не до бортовых закраин. Медунов спрыгнул на берег, подтянул голенища у своих легких сапожек, сказал мотористу:
— Не забудь прикрыть машину чехлом. Гляди, афганец рванет.
— Ладно, Петрович.
На берегу, как всегда, его поджидал черный широкогрудый Трезор, способный сутками сторожить приход хозяина. Сокращая путь, Медунов с собакой перебрался через безводный арык и направился к дому по камышовым зарослям. Трезор бежал впереди, как и на охоте, удаляясь на такое расстояние, с которого был слышен не лай, а тонкоголосое повизгивание, предупреждающее о близости дикого кабана. Над пушистыми султанами камыша завиднелся высокий тутовник, повитый виноградом. Медунов пошел на него, замечая, что и собака клонила метелки в его сторону. На подходе к дереву Дмитрий Петрович вдруг услышал знакомое повизгивание, протяжное, призывное. Какая досада: не взял с собой ружья! В эти дни было не до охоты, хотя кряквы попадались стаями; непуганые, они проносились со свистом над головой. Верняком — на дуплет пара. А тут, видишь, и кабанов выследил Трезор. Опять донес ветерок протяжный визг, на этот раз необычный, злой. Медунов сдвинул на ремне в удобное положение охотничий нож в кожаном чехольчике и заспешил на зов собаки. На полянку выходил осторожно: Трезор затаился, примолк.
Возле дерева послышался шорох. Медунов обеими руками раздвинул камышовый занавес и чуть не столкнулся — нос к носу — с незнакомым человеком в тельпеке и халате, подпоясанном цветным платком. Медунов все это заметил с первого же взгляда, с мгновенной вспышкой мысли определяя, есть ли у незнакомца оружие. Кроме самодельного серпа, ничего опасного у незнакомца не было видно. Он чуть приметно вздрогнул, но лицом остался спокоен, словно заранее приготовился к встрече.